Наталья мерила кухню рулеткой. Три метра десять на два семьдесят. Она записала цифры в телефон и подошла к окну. Внизу был двор с новой площадкой, дальше крыши гаражей, а за ними блестел пруд.
— Холодильник встанет сюда, — сказала она риелтору. — А тут стол. Раскладной, чтобы гостей сажать.
Риелтор, полная женщина в бордовом пиджаке, кивала и поглядывала на часы.
— Хозяева не торопят, но интерес есть. Двушка, сорок шесть метров, кирпич, четыре девятьсот. На Удмуртской за эти деньги вы больше ничего не найдёте. Если решаете, лучше не тянуть.
— Решаем, — сказала Наталья. — Муж сейчас подойдёт.
Валерий стоял на лестничной площадке и говорил по телефону. До Натальи долетали обрывки: «Мама, ну я же сказал… Да… Вечером заеду». Потом он зашёл, сунул телефон в карман и огляделся.
— Ну? — спросила Наталья.
— Нормально, — сказал он. — Светло.
— Нормально? Валера, тут балкон застеклённый. И маленькая комната окнами во двор, там тихо. Ты посмотри.
Он посмотрел. Постоял в дверях маленькой комнаты, потрогал подоконник.
— Хорошая, — сказал он. — Правда хорошая, Наташа.
На улице она взяла его под руку.
— Десять лет, — сказала она. — Ты понимаешь? Десять лет, и вот.
— Понимаю, — сказал Валерий и отвернулся куда-то в сторону остановки.
Поженились они в Ижевске, когда Наталье было двадцать шесть, а Валерию двадцать восемь. Свадьбу сыграли скромно, в кафе на сорок человек, и сразу сняли однушку на Ленина, на пятом этаже без лифта. Хозяйка, Тамара Ильинична, сказала тогда: «Молодые, накопите, купите своё. Вы у меня ненадолго».
Они прожили у неё десять лет.
План был простой. Наталья работала технологом на хлебозаводе, Валерий водителем в транспортной компании, развозил продукты по магазинам. Договорились, что каждый откладывает по пятнадцать тысяч в месяц. Счёт открыли на Наталью и назвали в приложении «Квартира». Лет через шесть, считали они, будет первый взнос.
Наталья откладывала каждый месяц, в день зарплаты, первым делом. С премий тоже. Дадут пять тысяч к Восьмому марта — три на счёт. Дадут квартальную — почти всю туда.
Валерий откладывал не всегда.
— Наташа, в этом месяце не получится, — говорил он. — Маме надо.
Маме надо было часто. Надежда Петровна жила одна в двушке в Устиновском районе и привыкла, что сын рядом. Сначала это были небольшие суммы: на коммуналку, на подарок подруге, на новые занавески. Потом больше. Телевизор, потому что у старого «цвета какие-то не такие». Санаторий в Кисловодске, потому что все соседки съездили. Массажное кресло за девяносто тысяч, которое она увидела в торговом центре.
— Валера, — сказала тогда Наталья, — девяносто тысяч. Это полгода твоих взносов.
— Она мать, Наташа. Она меня одна растила. Мне что, отказать ей?
— Можно и отказать. Это кресло, не лекарство.
— У неё спина.
Кресло купили. Через два месяца Надежда Петровна поставила на него коробку с рассадой, потому что «трясёт сильно, голова от него кружится».
Наталья терпела. Она давно поняла, что со свекровью лучше не воевать. Скажешь лишнее, Валерий надуется, Надежда Петровна позвонит и будет плакать в трубку, потом неделю дома тяжело. Проще промолчать и отложить побольше самой. В те месяцы, когда Валерий отдавал деньги матери, за квартиру Тамаре Ильиничне платила она одна, и на счёт уходило меньше. Но уходило.
Свои зимние сапоги она трижды носила в ремонт, пока мастер не сказал, что клеить уже нечего. Пуховик, купленный ещё до свадьбы, на локтях протёрся до белых пятен, и она подкрашивала их маркером для обуви. Стриглась у соседки на кухне. В отпуск за десять лет не съездила ни разу: брала его летом и ехала к маме в деревню под Сарапулом, полоть картошку. Подруги звали на море, она отвечала: «После квартиры».
После квартиры откладывали и детей. Это решили вместе, ещё в первый год.
— Куда мы его принесём? — говорил Валерий. — Сюда, на пятый этаж? С коляской по лестнице? Давай сначала своё.
Наталья соглашалась. Ей это казалось разумным. Она и сейчас так думала, хотя в этом году ей исполнилось тридцать шесть и врач на профосмотре, подписывая карту, сказала: «Вы бы не тянули».
Четыре года назад она купила люстру. Увидела в строительном гипермаркете на распродаже: пять стеклянных плафонов, похожих на тюльпаны, на изогнутых бронзовых рожках. Стоила восемь тысяч, со скидкой три с половиной. Наталья простояла возле неё минут десять и взяла.
— Ты её куда повесишь? — смеялся Валерий. — Тамара Ильинична нам гвоздь в стену вбить не даёт.
— В свою квартиру, — сказала Наталья. — В большую комнату.
Коробка с люстрой с тех пор стояла на шкафу. Иногда Наталья снимала её, открывала и проверяла, целы ли плафоны. Все пять были целы.
К весне на счёте «Квартира» набралось миллион двести. Наталья тогда впервые всерьёз села за объявления. К сентябрю, когда они нашли двушку на Удмуртской, там лежало миллион триста восемьдесят тысяч. Однажды вечером она из любопытства посчитала, сколько из них положил Валерий. Вышло двести шестьдесят. Остальное было её. Вслух она этого не сказала. Какая разница, квартира будет общая.
Взнос на двушку набирался с запасом, ещё оставалось на оформление и на первый ремонт. Валерий согласился идти с ней в банк созаёмщиком. Анкету заполняли там же, в отделении на Пушкинской. Валерий долго сидел над листом, вертел ручку.
— Что там? — спросила Наталья.
— Ничего. Тут про обязательства. Пишу, что нет.
— Так и пиши. Нет же.
— Ну да, — сказал он.
Банк обещал ответ в течение трёх рабочих дней. На третий день, в среду, Наталье пришло сообщение: «По вашей заявке принято отрицательное решение».
Она прочитала его в обед, в раздевалке, и сразу позвонила в отделение. Менеджер, молодой парень по имени Артём, долго извинялся.
— Наталья Сергеевна, я не могу раскрыть все причины. Решение принимается по совокупности факторов.
— Артём, у меня белая зарплата, десять лет стажа на одном месте. У мужа тоже официальная. Какие факторы?
Он помолчал.
— Могу сказать только, что у одного из заёмщиков долговая нагрузка выше допустимой. Больше, извините, не имею права.
Вечером Наталья заказала через Госуслуги свою кредитную историю. Она знала, что там пусто, но всё равно проверила. Там было пусто: одна старая рассрочка на стиральную машину, закрытая семь лет назад.
— Валера, — сказала она за ужином. — У меня всё чисто. Закажи свою историю.
— Да ерунда это, — сказал Валерий, не отрываясь от тарелки. — Банк дурит. Пойдём в другой.
— В другом будет то же самое. Это пять минут на Госуслугах.
— Закажу. Потом.
— Сейчас.
— Наташа, я двенадцать часов за рулём. Завтра.
Завтра он не заказал. И в пятницу тоже.
В субботу утром Валерий ушёл в душ, а его телефон остался на столе. Экран загорелся, коротко звякнуло сообщение. Наталья не собиралась читать. Она протянула руку, чтобы сдвинуть телефон от края, и увидела строчку уведомления:
«Списание 24 650 ₽. Платёж по кредитному договору, включающий проценты и основной долг. Остаток задолженности: 532 920 ₽».
Она села. Телефон погас. Она нажала кнопку, чтобы он загорелся снова, и перечитала. Пятьсот тридцать две тысячи.
Валерий вышел из ванной с полотенцем на шее и сразу всё понял по её лицу.
— Что это? — спросила она и повернула к нему экран.
Он долго молчал. Вытер полотенцем шею, хотя она была уже сухая.
— Это мамин, — сказал он наконец.
— Мамин? Он на тебя оформлен.
— На меня. Но для неё. Ей мебель нужна была. Кухня, диван, шкаф-купе в прихожую, кровать. У неё всё ещё с восьмидесятых, Наташа, ты же видела. Стыдно людей позвать.
— Сколько?
— Шестьсот двадцать.
— Шестьсот двадцать тысяч, — повторила Наталья. — Когда?
— В марте.
— В марте. Когда я уже объявления смотрела. Когда я тебе каждый вечер показывала планировки.
— Она сказала, сама будет платить. На неё не дают, возраст. Я только оформил. Она обещала.
— И она платит?
Валерий сел напротив.
— Первый месяц сказала, что пенсию задержали. Я заплатил. Потом у неё давление, ей не до банков. Я опять заплатил. А в июле она сказала прямо: сынок, ну откуда у меня. Ты молодой, ты заработаешь.
— То есть с апреля платишь ты.
— Я.
— Двадцать четыре шестьсот пятьдесят в месяц.
— Да.
— А мне ты сказал, что у вас урезали премии. Поэтому на счёт не кладёшь с весны.
Он промолчал.
— И в анкете ты написал, что кредитов нет.
— Я думал, не заметят. Думал, проскочим, а там как-нибудь.
— Как-нибудь, — сказала Наталья. — Как, Валера?
— Не знаю я как! — Он вдруг повысил голос. — Я не тяну, Наташа, ты понимаешь? Двадцать пять банку, двенадцать за квартиру, мама ещё на лекарства просит, на дачу просит. Я второй месяц в минусе. Кредитку открыл, с неё перекрываю.
— Ещё и кредитку.
— На пятьдесят тысяч. Это немного.
Наталья встала, налила себе воды и выпила стоя.
— Хорошо, — сказала она. — И что ты предлагаешь?
Валерий, кажется, обрадовался, что она спрашивает спокойно.
— Давай пока отложим квартиру. На год, может, на два. Я кредит закрою, кредитку закрою. Тогда купим. Двушка эта не последняя.
— На два года, — сказала Наталья. — Валера, мы десять лет откладываем. Мне тридцать шесть. Мы детей откладываем, ты помнишь? «Сначала своё». Ещё два года?
— Ну а что делать?
— Не знаю. Это ты кредит брал.
Валерий помолчал. Потом заговорил деловито, будто всё уже обдумал заранее.
— Тогда давай так. Ты зарплату переводишь на мою карту. Я всё распределяю: аренда, кредит, продукты, коммуналка. Так быстрее закроем, я посчитал. Ты всё равно половину на счёт кладёшь, а тут в дело пойдёт. Месяцев за десять разделаемся.
Наталья поставила стакан на стол.
— Ты нормальный вообще? Сначала кредит за мать на себя оформил, а теперь мою зарплату собрался туда сливать?!
— Не ори! — Валерий тоже вскочил. — Ты сейчас про мою мать говоришь, ясно? Про мою мать! Она меня вырастила одна. Отец нас бросил, мне три года было. Она на двух работах пахала. А ты её как чужую.
— Я её как чужую? Валера, я десять лет…
— Помогать родителям — это обязанность! — перебил он. — Нормальные люди помогают. И твоя тоже обязанность, ты моя жена. Мы семья или кто? У нас всё общее. Значит, и это общее.
— Общее, — сказала Наталья тихо. — Хорошо. Давай про общее.
Она открыла шкаф в прихожей и сняла с вешалки пуховик.
— Вот это я купила до свадьбы. Одиннадцать лет назад. Посмотри на рукава. Я их маркером крашу, чтобы на работе не видели. Сапоги я три раза клеила. Я стригусь у Люды с четвёртого этажа на табуретке, потому что в парикмахерской восемьсот, а у неё двести. Я ни разу за десять лет не была на море. Ни разу, Валера. Я в отпуск ездила к маме полоть картошку.
— Наташа…
— Я не родила, потому что «сначала своё». Мне врач в этом году сказала: не тяните. А мы тянем. А ты всё это время возил маме телевизоры. Кресло массажное, на котором рассада стоит. Кисловодск. А теперь кухню. Новую кухню, Валера. В двушку, где она одна живёт.
— Она тоже человек. Ей тоже хочется пожить по-людски.
— А мне не хочется?
Валерий ничего не ответил. Наталья повесила пуховик обратно, но промахнулась мимо крючка, и он упал. Поднимать она не стала.
— Почему в марте? — спросила она вдруг.
— Что?
— Почему она захотела мебель именно в марте? У неё эта кухня с восьмидесятых, ты сам сказал. Сорок лет стояла. А в марте вдруг срочно. Она что, не знала, что мы квартиру берём?
Валерий отвёл глаза.
— Знала, — сказал он.
— Откуда?
— Я ей сказал. В феврале. Ты тогда первый раз варианты показала, я обрадовался. Похвастался.
— И что она?
Он долго молчал. Потом сел обратно на табуретку и заговорил, глядя в стол.
— Она расстроилась. Сказала: въедете, будет ипотека, ремонт, потом дети пойдут, и всё. Мать побоку. Ни копейки от тебя не дождусь. Сказала: пока вы не въехали, давай сделаем мне по-человечески. Потом уже не сделаешь, потом у тебя денег не будет.
— И ты знал, что она поэтому. С самого начала знал.
— Наташа, она плакала. Ты её не видела. Сидела на этой своей табуретке на кухне и плакала, что всю жизнь на меня положила, а под старость ей даже на диване нормальном не посидеть. Я не мог ей отказать. Ты бы тоже не смогла.
Наталья смотрела на мужа. Она вдруг вспомнила, как он стоял на лестничной площадке у двушки на Удмуртской и говорил в телефон: «Мама, ну я же сказал». Как сказал про квартиру «нормально, светло». Как отвернулся, когда она взяла его под руку. Он уже тогда знал про кредит. Знал и ходил с ней смотреть.
Валерий выбирал между ней и матерью ещё в феврале. Выбрал и полгода молчал.
— Иди к маме, — сказала она.
— Что?
— Иди к маме, Валера. Мне надо побыть одной.
Он ушёл. Вернулся вечером, когда она уже лежала, и лёг на край кровати, отвернувшись к стене.
Утром, пока Наталья варила кофе, он пришёл на кухню уже спокойный, побритый, и заговорил, будто ночью что-то придумал.
— Наташа. Слушай. Я понимаю, что виноват. Но есть же нормальный выход. На «Квартире» миллион триста восемьдесят. Снимаем шестьсот, закрываем кредит досрочно и кредитку заодно. И всё, никаких платежей. А потом снова копим, я буду класть, честно. По двадцать даже.
Наталья выключила плиту.
— Нет.
— Почему нет? Это же общие деньги. Мы семья. Расходы пополам, ты сама всегда так говорила.
— Я говорила про аренду и продукты. Не про мебель для твоей мамы.
— Ты не имеешь права. Это совместно нажитое, я узнавал.
— Может, и совместно нажитое, — сказала Наталья. — Только с этого счёта на твой кредит не уйдёт ни рубля. Ты его взял без меня. Мне не сказал. В банке соврал. Полгода смотрел, как я планировки рисую. Это твоё решение было, Валера. Ты его и оплачивай. Мои деньги не трогай.
— Твои деньги, — повторил он. — Вот оно что. Твои. Десять лет жили, всё было наше, а как до дела дошло, сразу твои.
— Двести шестьдесят тысяч там твоих, — сказала Наталья. — Из миллиона трёхсот восьмидесяти. Я посчитала. Давно.
Валерий хлопнул дверью и уехал.
Вечером в дверь позвонили. На пороге стояла Надежда Петровна, за ней Валерий с пакетом.
— Пустишь? — спросила свекровь. — Или мне с порога?
Наталья отошла в сторону. Надежда Петровна разулась, прошла в комнату и села на диван, поправив под собой плед. Валерий остался стоять у двери.
— Наташа, — начала свекровь. — Я так не могу. Ты что с семьёй делаешь? Валера у меня вчера весь вечер просидел, лица на нём нет. Ты его из дома выставила.
— Я его не выставляла. Он сам к вам поехал.
— Он мне всё рассказал. Из-за какой-то квартиры ты готова брак разрушить. Десять лет вместе, и всё перечеркнуть. Валера не пьёт, не гуляет. Что тебе ещё надо?
Наталья взяла с подоконника телефон. Ещё в субботу, до того как он уехал к матери, она потребовала показать договор, и он, виноватый, принёс из машины папку. Наталья тогда сфотографировала каждую страницу.
— Вот, Надежда Петровна. Посмотрите.
Она протянула телефон. Свекровь отодвинула его подальше от глаз, прищурилась.
— Что это?
— Кредитный договор. На Валеру. Шестьсот двадцать тысяч, на три года, платёж двадцать четыре шестьсот пятьдесят. Дата — двенадцатое марта. Целевое назначение не указано, но я знаю, на что. На вашу кухню. На диван. На шкаф-купе.
Надежда Петровна вернула телефон.
— Ну и что?
— Вы обещали Валере платить сами.
— Обещала. А как ещё было? Он бы иначе не взял. Он у меня мягкий, ему надо, чтобы всё по-хорошему.
— То есть вы знали, что платить не будете.
— А с чего я буду платить? — Надежда Петровна даже удивилась. — У меня пенсия двадцать три тысячи. Откуда я возьму двадцать пять в месяц? Ты сама посчитай.
— Тогда зачем вы обещали?
— Наташа, ты меня не учи. — Свекровь выпрямилась. — Я его одна растила. Одна, ты понимаешь, что это такое? На двух работах. Себе ничего не покупала, всё ему. Он у меня в школу ходил в новом, а я в одних сапогах восемь зим. Теперь его очередь. Он сын. Сын матери не в долг даёт. Возвращать я ничего не собираюсь, и не надейся.
— Вы знали, что мы копим на квартиру. Десять лет копим.
— Знала. И что? Вы молодые, вы ещё накопите. А мне шестьдесят семь. Мне сейчас пожить хочется, на старости лет хоть на нормальном диване посидеть. Въехали бы в свою, и всё, забыли бы про мать.
Наталья повернулась к мужу.
— Валера. Ты слышишь?
Валерий молчал. Он поставил пакет на пол, прошёл через комнату и встал за диваном, позади матери. Положил ей руку на плечо. Надежда Петровна накрыла его руку своей.
— А ты бы лучше думала, как мужа удержать, — сказала свекровь, не глядя на Наталью. — Тридцать шесть лет, детей нет. Всё квартиры выбираешь.
Наталья смотрела на руку Валерия на плече у матери. Он так и не сказал ни слова. Даже «мам, не надо». Даже «мам, ну зачем ты так». Он стоял и смотрел поверх её головы куда-то в сторону окна.
Она поняла, что разговаривать больше не о чем. Ни сегодня, ни завтра. Можно будет кричать, плакать, показывать договоры, считать, сколько стоили сапоги и сколько кресло. Валерий будет слушать, кивать и стоять вот так, за спиной у матери.
— Хорошо, — сказала Наталья. — Я поняла.
Она достала из-под кровати чемодан.
— Ты куда это? — спросила Надежда Петровна.
Наталья не ответила. Она складывала вещи. Свитера, бельё, рабочие брюки, документы из ящика стола, зарядку. Пуховик с белыми локтями подняла с пола в прихожей, где он так и лежал с субботы, и надела: на улице был октябрь. Потом встала на стул и сняла со шкафа коробку с люстрой.
— Люстру-то зачем? — растерянно спросил Валерий. Это было первое, что он сказал за весь вечер.
— Она моя.
— Наташа. Ну подожди. Ну давай поговорим нормально.
— Мы поговорили, Валера.
Она вызвала такси и вышла. Валерий не пошёл её провожать. Свекровь осталась сидеть на диване.
Оксана, сменный мастер с хлебозавода, открыла дверь в халате. Посмотрела на чемодан, на коробку.
— Заходи, — сказала она. — Я тебе на диване в большой комнате постелю. Егор по утрам в ванной сидит по сорок минут, привыкай. Чай будешь?
— Буду.
Они сидели на кухне до часу ночи. Наталья рассказывала, Оксана слушала и иногда подливала кипяток. Сама она развелась пять лет назад и жила с пятнадцатилетним сыном в двушке на Пушкинской.
— И что теперь? — спросила она, когда Наталья замолчала.
— Разводиться.
— А он?
— Не знаю. Не хочу знать.
— Деньги на счету твоём?
— На моём.
— Тогда спи. Завтра решишь.
Через неделю Наталья подала заявление о расторжении брака. Валерий соглашаться на развод через ЗАГС отказался, сказал по телефону: «Не дам. Остынешь — вернёшься». Тогда она отнесла исковое заявление мировому судье. Детей у них не было, спорить о них было не о чем.
Валерий звонил каждый вечер первую неделю. Потом через день.
— Ты серьёзно? Из-за кредита?
— Из-за того, что ты знал, Валера.
— Что я знал?
— Что она поэтому. И молчал полгода.
Надежда Петровна прислала одно сообщение: «Довольна? Разбила семью из-за денег. Бог тебе судья». Наталья не стала отвечать и удалила его.
В ноябре Валерий позвонил уже по делу.
— Мама говорит, надо деньги делить. Там миллион триста восемьдесят. Половина моя. Шестьсот девяносто. Переведи, и всё.
Наталья к этому разговору была готова. Неделей раньше она сходила на платную консультацию к юристу в соседнем с заводом бизнес-центре, тысяча пятьсот рублей за час. Юрист выслушала и полистала фотографии договора.
— Накопления в браке общие, — сказала она. — Неважно, кто сколько положил и на чьё имя открыт счёт. По закону делятся пополам. Тут спорить бесполезно.
— Я понимаю.
— Но есть другой момент. Кредит муж взял без вашего согласия и потратил на мать. На нужды семьи эти деньги не пошли. И платил он его с апреля из своей зарплаты. А зарплата в браке — это тоже общие деньги. Значит, общие деньги шли на его личный долг. Вы можете поставить вопрос об учёте этих платежей при разделе имущества. Это возможный предмет спора, а конкретный результат зависит от доказательств и оценки суда. Гарантировать не могу. Но аргумент у вас нормальный. Есть договор, есть выписки, есть дата.
Наталья посчитала дома. С апреля по октябрь, пока они жили вместе, Валерий сделал семь платежей. Сто семьдесят две тысячи пятьсот пятьдесят. Половина — восемьдесят шесть тысяч двести семьдесят пять.
Встретились в кафе у торгового центра. Валерий пришёл осунувшийся, в той же куртке, в которой ездил на работу. Наталья положила на стол листок.
— Половина накоплений — шестьсот девяносто тысяч. Но из них мы вычитаем половину платежей по кредиту, которые ты делал из наших общих денег. Это восемьдесят шесть тысяч. В итоге мне — семьсот семьдесят шесть, тебе — шестьсот четыре. Подписываем соглашение у нотариуса, и я тебе перевожу.
— С чего это? — Валерий покраснел. — Это же мои деньги были, моя зарплата.
— Твоя зарплата в браке — общая, Валера. Ты сам говорил: у нас всё общее. Вот так и выходит, если всё общее.
— Я в суд пойду.
— Иди. Суд будет полгода. Юрист сказала, может учесть, а может и нет. А деньги всё это время будут лежать на моём счёте. А платить банку тебе надо каждый месяц.
Валерий посидел, потом вышел на улицу с телефоном. Наталья видела через стекло, как он ходит туда-сюда вдоль витрины и машет свободной рукой. Через десять минут он вернулся.
— Мама говорит, подписывай, — сказал он, не глядя на неё. — Говорит, тебе деньги сейчас нужны, а суды эти до лета.
К нотариусу пошли через три дня. Соглашение о разделе общего имущества прочитали вслух, оба расписались. Наталья в тот же день перевела Валерию шестьсот четыре тысячи. Через неделю ей случайно рассказала общая знакомая: он закрыл кредит досрочно, погасив также задолженность по кредитной карте. Почти всё, что ему досталось от десяти лет накоплений, ушло на кухню, диван, шкаф-купе и кровать в квартире Надежды Петровны.
В декабре состоялся суд. Валерий пришёл и сказал судье, что не возражает. Брак расторгли в тот же день. На ступеньках суда он остановился.
— Наташа. Мама говорит, зачем мне теперь чужим людям за квартиру платить. Я к ней переезжаю.
— Хорошо, — сказала Наталья.
— Ну… Ты это. Звони, если что.
Она кивнула и пошла к остановке.
Риелтор позвонила ещё в ноябре.
— Наталья Сергеевна, по Удмуртской. Вы как, не передумали? А то двушку забрали. Семья с ребёнком, с маткапиталом.
— Нет, спасибо, — сказала Наталья. — Пока не надо.
В январе она проезжала мимо на автобусе и посмотрела на третий этаж. На застеклённом балконе стояли детские санки и ёлка в ведре.
Жить у Оксаны она больше не могла, неудобно было перед Егором. В феврале сняла однушку на той же Пушкинской, через два дома, двадцать тысяч в месяц. Свои семьсот семьдесят шесть тысяч Наталья положила на новый вклад. Каждый месяц добавляла, как раньше. Только теперь на счёте ничего не было написано. Просто номер. Покупать она пока ничего не стала, решила подождать, присмотреться, посчитать. Спешить больше было незачем.
С первой зарплаты после переезда она купила новые зимние сапоги. Зашла в магазин, примерила одни, вторые, третьи. Купила третьи, самые дорогие из тех, что ей понравились, и до кассы ни разу не пересчитала, сколько это в месячных взносах. Пуховик отнесла в контейнер для одежды у «Магнита».
В марте ей позвонил Валерий. Был вечер, она как раз пришла со смены.
— Наташа. Привет. Как ты?
— Нормально. А ты?
— Да тоже. — Он помолчал. — Я у мамы. Сплю на этом диване. Знаешь, он неудобный, оказывается. Жёсткий. Мама говорит, это ортопедический, так и надо.
— Валера, зачем ты звонишь?
— Не знаю. Просто. Мама говорит, раз я у неё живу, то зарплату в общий котёл. Карточку мою у себя держит. Мне на бензин выдаёт и на обеды. Вот. Смешно, да? Я же тебе то же самое предлагал.
Наталья ничего не сказала.
— Ты одна тогда спросила, нормальный ли я, — сказал Валерий. — Я всё думаю.
— И что?
Он долго не отвечал. Потом где-то рядом с ним раздался голос Надежды Петровны: «Валера, ужинать!»
— Мне пора, — сказал он. — Мама зовёт.
И отключился.
В апреле Наталья попросила у хозяйки разрешения повесить свою люстру.
— Вешайте, — разрешила хозяйка. — Только мою не выбрасывайте, она мамина ещё. Уберите на антресоль.
В субботу пришёл Михалыч, электрик с хлебозавода. Он снял старую люстру с хрустальными подвесками и долго возился с проводами, ругаясь на советскую проводку.
Наталья распаковала коробку. Вынула плафоны по одному, протёрла каждый. Все пять были целы, как и четыре года назад.
— Ну, хозяйка, — сказал Михалыч, слезая со стремянки. — Включай.
Она нажала выключатель. Пять стеклянных тюльпанов загорелись разом, и комната вдруг стала другой: потолок выше, обои теплее. По стенам пошли мягкие жёлтые пятна.
Когда Михалыч ушёл, она позвонила Оксане.
— Ну что? — спросила та. — Повесила?
— Повесила.
— И как?
Наталья посмотрела на потолок.
— Светло, — сказала она.
Одарённая скрипачка терпела измены мужа и заботилась за его матерью. То, что произошло дальше, перевернуло всё