Зять подсунул тёще дарственную под видом справки, а она дала ему подписать свою бумагу

Стас положил передо мной лист, загнутый сверху, и прижал его ладонью к столу. Сгиб держал чёрный канцелярский зажим с двумя проволочными ушками. Стас постучал пальцем по карандашной галочке в самом низу.

– Мам Майя, вот тут, где галочка. Это справка для Викиного пособия. От собственника.

Я стояла у стола с кистью в руке. На газетах передо мной сохли оконные рамы для родительского дома в деревне, и вся кухня пахла олифой, хотя форточка была открыта настежь.

– Опять ваша деревня, – Стас поморщился и отодвинул ногой край газеты, чтобы не наступить. – Тут же дышать нечем.

– Потерпишь, – сказала я. – Завтра увезу.

Зять приходил ко мне каждую субботу, обычно к семи вечера. Занести квитанции, поменять лампочку в ванной, выпить чаю стоя и убежать. С прошлой осени он взял на себя все мои бумаги по квартире: акты управляющей компании, счётчики, заявления на перерасчёт. Приносил, показывал пальцем, где расписаться, и я расписывалась. Дома я в них не вчитывалась, на работе мне такого хватало с головой.

Тридцать шесть лет я печатаю чужие документы в нашем райцентре. Пришла девчонкой, машинисткой к государственному нотариусу, а уже много лет помогаю Римме Аркадьевне в её частной конторе возле райсуда. За день через мои руки проходит столько договоров, доверенностей и заявлений, что вечером ни на один листок смотреть не хочется. Стас это знал не хуже меня.

Телефон у него в нагрудном кармане куртки вспыхнул. Стас носил его экраном наружу и каждый раз прихлопывал ладонью, как муху. Сейчас он всё-таки вытащил его, глянул и отвернулся к окну.

– Да. Да закрою, сказал же. Всё, мне неудобно сейчас.

Сбросил и сунул обратно в карман.

– По работе, – объяснил он мне, хотя я ни о чём не спрашивала. – Короче, мам Майя, распишись, и я побежал. Меня ждут.

Первое, что я подумала: справок собственника для пособия не бывает. Единое пособие на детей фонд назначает сам, и прописку, и имущество он запрашивает без нас, это я знала точно. Молодые мамы ходят к нам в контору с этим вопросом через одну, и каждой я объясняю одно и то же. Никакой подписи бабушки там не нужно.

Я наклонилась к листу. Под зажимом, ниже сгиба, видна была только нижняя часть. Две строки с пропусками для подписей. Слева печатными буквами стояло «Даритель», а справа «М. С. Лукина». Ниже шло «Одаряемый» и «С. И. Козырев».

Это слово я не читаю. Я узнаю его по форме, как свою фамилию на конверте. Сколько раз за жизнь я его напечатала, не сосчитать.

С кисти на газету капнула олифа, потом ещё раз, рядом. Я заметила это, только когда пятно доползло до края рамы.

– Мам Майя? – Стас наклонился ко мне. Брови у него светлые, почти одного цвета с кожей, поэтому лицо всегда кажется немного удивлённым. Сейчас они поднялись ещё выше. – Ты чего?

– Руки в олифе, – сказала я и показала ему ладонь.

Пальцы у меня блестели до костяшек, даже средний, где сбоку, у верхнего сустава, сидит твёрдый желтоватый бугорок с горошину. Туда всю жизнь ложится ручка.

– Испачкаю твою справку, – сказала я. – Оставь, в понедельник подпишу.

– Да там формальность, на секунду дел.

– Порядок такой. Грязной рукой документы не подписывают.

Он помялся. Телефон в кармане снова загорелся, и он снова прихлопнул его, уже сильно, с досадой.

– Ладно. Только никуда её не носи, хорошо? Во вторник в обед я тебя в МФЦ свожу, там ещё в одном окошке распишешься. Это для пособия, они там требуют.

– Свозишь, – сказала я.

Он чмокнул воздух где-то возле моей щеки и ушёл. По лестнице он сбегал через ступеньку, я слышала его шаги до самого первого этажа.

Я вымыла руки растворителем, потом дважды с мылом. Вытерла насухо. Только после этого сняла зажим.

Пружина щёлкнула. Верх листа распрямился, и я увидела заголовок, набранный жирным по центру: «Договор дарения квартиры».

Вот, значит, что это было. Мой зять принёс мне на подпись дарственную на мою же квартиру, оформленную на него самого, и назвал её справкой для пособия.

Я села на табуретку и стала читать договор с первой строки. Любую бумагу я прохожу одинаково: веду под строкой полоской плотного серого картона, отрезанной от старой папки-скоросшивателя. Полоска эта живёт у меня в кошельке с молодости. Тогда, в первый же год работы, я пропустила в доверенности целую фразу, и старшая нотариус госконторы заставила меня перепечатать весь лист заново, а потом ещё неделю проверяла каждую мою бумагу при мне. С тех пор глаз у меня не перескакивает.

Стас сделал всё аккуратно. Мои паспортные данные стояли без единой ошибки, адрес, этаж, площадь до десятых. Кадастровый номер, длинный, с двоеточиями, был вписан полностью. Наизусть я его не помню. Значит, он его откуда-то переписал.

Я встала и пошла в комнату, к серванту. Синяя папка с документами на квартиру стояла на своём месте, на нижней полке за стеклом. Я открыла её. Выписка лежала сверху, только лицом вниз. Я всегда кладу её лицом вверх, первым листом, так у меня заведено во всех папках, и на работе, и дома. Номер на ней совпал с договором цифра в цифру.

Он в ней рылся. Пока я на кухне грела ему чай, пока он менял мне счётчик воды, пока я бегала в магазин за хлебом и оставляла его одного. Паспорт мой он тоже видел не раз: я сама давала ему копию для управляющей компании.

Я села на диван с папкой на коленях и стала думать про вторник. Без моего заявления квартиру на него не перепишут, это я знала лучше Стаса. Подписать договор мало, нужно ещё прийти в МФЦ и при специалисте подать заявление. Вот зачем ему был нужен вторник в обед. Девушка в окошке спросит меня, понимаю ли я, что дарю квартиру, а он будет стоять рядом и отвечать за меня: «Да она в курсе, мы всё обсудили». А я бы кивнула, чтобы не задерживать очередь. Разве нет?

Летом он сидел на этой же кухне и уговаривал меня продать родительский дом.

– Мам Майя, ну зачем тебе эта развалюха? – говорил он тогда. – Продай, деньги в дело пустим. Я тебе процент буду отдавать, честно.

Я отказала, коротко. Он обиделся на один вечер и больше про дом не заговаривал. Я тогда решила, что он молодой и хочет быстрых денег. Теперь выходило, что он просто нашёл к деньгам другую дорогу.

Сначала мне хотелось позвонить Вике. Я даже взяла телефон и нашла её номер. Потом положила его на диван экраном вниз.

Что я ей скажу? Что её муж хотел забрать у матери квартиру? Он ответит: «Мама перепутала бумаги, я ей справку давал, а этот договор вообще впервые вижу». И Вика поверит ему. Не мне. У них Тимоша, она Стаса любит, а я для неё в последнее время человек с работой, рамами и деревней. Я боялась не за квартиру. Я боялась, что дочь выберет его и перестанет со мной разговаривать.

Зажим я не выбросила. Положила в ящик кухонного стола, к спичкам и резинкам для банок.

Спала я плохо. Под утро, когда за окном уже прогревал мотор первый автобус, я решила.

Подпись будет. Только не моя.

***

В воскресенье я уехала в деревню утренним автобусом. Рамы завернула в газеты, связала бечёвкой и везла на соседнем сиденье, и водитель всю дорогу оглядывался на запах.

Родительский дом стоит за рекой, на краю, где кончается асфальт. Мама с папой давно перебрались к моему брату в область и тогда же подарили его мне, оформляли у Риммы Аркадьевны. Я там выросла. Но жила в райцентре, работала, растила Вику одна, и изба долго стояла пустой.

Я чинила её всё лето. Перекрыла крышу над верандой, поменяла крыльцо, а в августе печник сложил мне новую печь посередине дома, белую, с чугунной плитой. Старая дымила ещё в моём детстве, мама вечно ругалась на неё и открывала дверь.

Я затопила. Дрова потрескивали, плита понемногу нагревалась, и через час в избе можно было снять куртку. Рамы я поставила сушиться к стене, ближе к теплу. Ещё неделя, и можно вставлять.

Для кого я клала эту печку, знала только Римма Аркадьевна.

Я вышла на крыльцо и набрала Вику. По воскресеньям дочь обычно дома: Тимоша смотрит мультики, а она гладит на всю неделю.

– Ма-ам, привет, – Вика всегда тянула первое слово, с самого детства. – Ты в деревне? Тимоша спрашивал, когда к бабушке, где печка.

– Привезёшь, – сказала я. – Вика, а что у тебя с пособием? Стас мне бумагу приносил.

– Ну-у, Стас сам всё оформляет, я туда не лезу. Говорит, от тебя бумажка нужна, от собственника. Ты подписала?

– В понедельник.

– Ну и хорошо. Нам сейчас это пособие очень кстати. Точку на рынке он же весной закрыл, ты знаешь. Работает теперь у знакомого в автосервисе.

– А кредит?

– Закрыл, говорит. Ещё в марте сказал, что закрыл. А звонят ему по работе, клиенты эти его по запчастям, до сих пор достают.

Я слушала и молчала. Вика рассказала, что Тимоша утром сам застёгивал куртку и застегнул её на одну сторону, и засмеялась. Смех у неё мой, короткий, с выдохом. А я стояла на крыльце, знала, что её муж ей врёт, и ничего не говорила. Мне было стыдно перед дочерью. Свободную руку я не знала, куда деть, и в конце концов сунула её под мышку.

– Мам, ты чего молчишь?

– Связь плохая, – сказала я.

Это была первая моя ложь дочери за много лет. Маленькая. Но я её запомнила.

Целый день я возилась в доме. Вымыла полы, перетаскала в сарай остатки старого кирпича от прежней печки, заклеила на зиму щель над дверью. Работа помогала: пока руки заняты, голова не крутит одно и то же. Только когда садилась передохнуть у тёплой плиты, я снова видела перед собой две строчки под зажимом.

Почему он так уверен был, что я подпишу? Потому что я год подписывала всё, что он приносил. Сама его этому научила.

Вечером, перед автобусом, я достала из сумки его договор, который зачем-то взяла с собой, и перечитала, уже у открытой печной дверцы. В одном из последних пунктов было написано, что даритель действует добровольно и понимает, что делает. Я сидела в своём доме, у своей печки, и держала в руках бумагу, по которой должна была остаться без своей квартиры. Кто бы мне сказал такое год назад?

Я убрала договор обратно в сумку, дождалась, пока прогорят угли, и лишь тогда задвинула заслонку.

Вечерним автобусом я вернулась в райцентр. Рамы остались у печки.

В понедельник к девяти утра к Римме Аркадьевне пришли дед с внуком оформлять дарение дома. Дед был в пиджаке поверх свитера, а внук, студент, держал его под локоть и всё время спрашивал, не дует ли ему. Договор я подготовила ещё в пятницу.

Римма Аркадьевна на голову ниже меня. В своём рабочем кресле она не достаёт до пола, поэтому под столом у неё стоит деревянная скамеечка. Она поставила на неё ноги, поправила очки и начала читать договор вслух. Каждый пункт, от первого до последнего. Дед кивал на каждой строке, а в одном месте поднял руку, как в школе, и спросил, останется ли он прописан в своём доме.

– Останется, – сказала Римма Аркадьевна. – Вот здесь написано. Читаю ещё раз.

Она прочитала пункт снова, по слову, и показала ему пальцем строку. Дед кивнул и только тогда подписал.

Я сидела сбоку с реестром и думала, что так это и выглядит, когда человеку не врут. Ему всё прочитали, он всё услышал, и рука у него своя, без чужих галочек.

В обед, когда приёмная опустела, я села за свой компьютер и напечатала несколько строчек. Над каждым словом думала. Распечатала, проверила по полоске, ни одной опечатки.

«Я, Козырев Станислав Игоревич, подтверждаю, что принёс Лукиной Майе Степановне на подпись договор дарения её квартиры на моё имя и сказал ей, что это справка для пособия. О том, что это договор дарения, я ей не сказал. Подписываю сам.»

Ниже, через несколько пустых строк, я сделала то же, что делаю каждый день для чужих бланков: «Подпись», «Расшифровка», «Число», и линии под каждым словом. Внизу справа поставила карандашом маленькую галочку.

Я понесла листок в кабинет. Римма Аркадьевна ела из контейнера гречку и смотрела в окно на крыльцо райсуда.

– Прочитайте, – попросила я. – Мне нужно, чтобы кто-то, кроме меня, это видел.

Она отставила контейнер, взяла листок и прочитала. Потом посмотрела на меня поверх очков. Я рассказала ей про субботу, коротко, за пару минут, и про выписку в папке тоже.

– Майя Степановна, – сказала она. – Подпись означает согласие. А согласие читают. Если он это подпишет не читая, значит, вот такой он человек. Храни.

– Подпишет, – сказала я. – Он сам так обманывает. Значит, думает, что все вокруг простые.

– Обманщики чаще всех подписывают не глядя, – сказала Римма Аркадьевна. – Уверены, что хитрые на свете только они.

Она помолчала и спросила:

– А если он прочитает?

– Тогда придётся говорить при Вике, без бумаги. Его слово против моего.

– Слово против слова у меня в кабинете каждую неделю, – сказала Римма Аркадьевна. – Выигрывает обычно тот, кто громче.

Она сняла очки и протёрла их краем кофты.

– А декабрь в силе?

– Теперь тем более.

Она кивнула и вернулась к гречке, будто мы поговорили о погоде.

Я села за свой стол, взяла линейку и согнула листок так, чтобы верх с печатным текстом ушёл назад, а спереди остались только чистая полоса и строки для подписи. Сгиб прогладила ногтем. Потом достала из сумки чёрный зажим Стаса, который утром забрала из кухонного ящика, и защёлкнула его сверху. Пружина клацнула тем же звоном, что и в субботу.

Мне было стыдно. Не очень.

Теперь оставалось одно: чтобы он расписался не глядя. Ровно этого он ждал от меня.

***

В половине шестого я забрала Тимошу из сада. По понедельникам у Вики смена в аптеке до восьми, и внук на это время у меня. Он всю дорогу рассказывал про мальчика из группы, который ест пластилин, и тянул меня за палец к каждой луже.

Дома я поставила варить макароны. Договор Стаса убрала в прозрачный файл и положила на край стола обратной стороной вверх. Свой листок с зажимом пристроила сверху.

Стас пришёл в половине седьмого. Ещё с порога он крикнул «Тимоха, смотри, что у меня!», и внук вылетел из комнаты в одном носке. Стас вытащил из пакета красный самосвал с откидным кузовом, большой, почти по колено. Тимоша взвизгнул и сразу сел на пол, проверять кузов. Стас присел рядом на корточки, погладил его по макушке и показал, где у кузова защёлка.

– Только по стенам не гоняй, бабушка ругаться будет.

Я смотрела на них от плиты и думала, что сына он любит по-настоящему. Легче мне от этого не было. Скорее наоборот.

– Подписала? – спросил он, заходя на кухню. Куртку он не снял. – Короче, мам Майя, я на минуту, мне ещё к матери заехать, она картошку просила привезти.

– Почти, – сказала я. – Я на работе узнала. Когда собственник подаёт документы, сопровождающий тоже расписывается, на отдельном бланке. Без этого в МФЦ не примут. Я тебе бланк распечатала.

Я пододвинула к нему листок. Сверху его зажим, под ним сгиб, ниже строки для подписи и карандашная галочка.

– Распишись, где галочка, – сказала я. – Только скорей, у меня макароны убегают.

Стас взял мою ручку со стола. Левой рукой он потянулся к ушку зажима, словно хотел его отогнуть и заглянуть под сгиб.

Я перестала мешать в кастрюле. Ложка у меня в руке так и застыла над водой.

И тут у него в кармане зажужжал телефон.

Он выругался себе под нос, прихлопнул карман ладонью, наклонился и расписался. Размашисто, с заглавной «К» с петлёй, которой он подписывал Вике открытки на Восьмое марта. Рядом печатными буквами написал фамилию и поставил число.

– Всё? – он отодвинул листок.

– Всё, – сказала я и убрала его в ящик стола, к спичкам.

Он перевернул файл с договором и подвинул его ко мне.

– Теперь ты.

– Завтра, – сказала я. – При девушке в окошке. Там подписи при них ставят, иначе не примут. Ты что, порядка не знаешь?

Он скривился, и брови опять поползли вверх.

– Мам Майя, ну что за бюрократия.

– Это не бюрократия. Это закон.

– Ладно. В обед заеду, будь готова к часу.

Телефон зажужжал снова. Он вышел в коридор, бросил в трубку «да сказал же, до конца месяца», крикнул Тимоше «пока, боец» и ушёл. Договор в файле так и остался лежать у меня на столе.

Я выключила макароны и открыла ящик. Под моими строчками стояла его подпись. Он расписался не читая, даже уголок не приподнял.

Я думала, что обрадуюсь. А меня затрясло, так, что пришлось сесть на табуретку и подержаться за край стола. Что я сделала? Кого я сейчас поймала, чужого мошенника или отца своего внука? И что теперь будет с Викой?

Тимоша из коридора гудел за самосвал и спрашивал, можно ли ему ужинать прямо в комнате.

– Нельзя, – сказала я. – Иди мыть руки.

Ужинал он на кухне, со мной. Макароны ел по одной, накалывал их на вилку и возил по тарелке, приговаривая, что это брёвна и их надо отвезти на стройку. Я его не подгоняла. Пусть хоть у кого-то в этом доме будет спокойный вечер. Потом он оставил самосвал у кухонной двери, чтобы тот «сторожил», и через полчаса уснул на диване в большой комнате, прямо в одежде. Я укрыла его пледом и выключила верхний свет.

Вика пришла в четверть девятого. Тёмная коса у неё была закручена в узел, и из узла торчал простой жёлтый карандаш. Она втыкает его на смене, чтобы записывать, и вечно забывает вынуть.

– Ма-ам, он спит? Давно?

– Спит. Пусть спит. Пойдём на кухню. Сядь.

Я закрыла кухонную дверь. Вика села, ничего не понимая, и потрогала чайник, тёплый ли. Я положила перед ней договор, раскрытый, без зажима. Свой листок, сложенный, с зажимом, положила рядом.

Мне было страшно. Я понимала, что сейчас могу остаться без дочери. Её отец уехал от нас на Север, когда ей было восемь, и с тех пор мы с ней всегда были вдвоём против всего на свете. А теперь я сама клала между нами бумагу. Если она не поверит, она встанет, разбудит Тимошу и уйдёт, и в следующий раз я увижу внука неизвестно когда.

– Прочитай, – сказала я. – Это Стас мне принёс в субботу.

Вика читала долго. Губы у неё шевелились. Дойдя до строк для подписей, она вытащила карандаш из волос и положила его рядом с листами, ровно, вдоль края стола. Узел на затылке начал распускаться.

– Ну-у, ма-ам, – сказала она тихо. – Он, наверно, не тот файл распечатал. Он в бумагах путается вечно, ты же знаешь. Хотел справку, а распечатал какой-то шаблон из интернета.

– С моим кадастровым номером? – спросила я. – С моими паспортными данными?

Она не ответила.

Я молча сняла зажим со второго листа и развернула его.

Вика прочитала мои строчки. Потом вернулась к самому началу. А после нашла подпись и уставилась на неё. Эту «К» с петлёй она знала лучше меня: по открыткам, по заявлению в загсе, по их договору аренды.

Вика молчала. В комнате ворочался во сне Тимоша. Я не торопила её. Я сама в субботу так же сидела над этим договором и не могла сразу заставить себя встать.

– Это он подписал? – спросила она.

– Сегодня, в половине седьмого. Вот за этим столом.

Вика ничего не сказала. Она взяла телефон, нашла номер и нажала вызов.

– Приходи к маме, – сказала она ровно, без всякого «ну-у». – Сейчас.

***

Стас пришёл быстро, я едва успела поставить чайник. Плечи куртки у него были мокрые от дождя.

– Чего стряслось? Тимоха чего натворил?

Он увидел листы на столе и замолчал. Брови у него поднялись выше, чем я когда-нибудь видела. Он сел напротив Вики, вытащил телефон, положил его на стол экраном вверх и постарался улыбнуться.

– А, это, – он махнул рукой. – Вик, да тут недоразумение. Мам Майя сама летом говорила, что квартиру на меня перепишет. Ну, чтобы потом с наследством не возиться. Я просто подготовил заранее.

– Я летом говорила, что дом не продам, – сказала я. – Больше я тебе ничего не говорила.

Вика молча подвинула к нему мой листок, развёрнутый.

Он прочитал. По его лицу я видела, на какой строчке он дошёл до собственной подписи. Улыбка у него никуда не делась, только застряла, и от этого стала ещё хуже.

– Да я не читал, что подписывал! – сказал он.

– Вот и я не должна была, – ответила я.

Телефон на столе зажужжал и пополз по клеёнке к сахарнице. Экран загорелся. Вика сидела ближе и прочитала вслух, одно слово:

– «Взыскание». – Она подняла глаза на мужа. – Это кто, Стас? Клиенты по запчастям?

Он схватил телефон, но поздно.

– Не кричи, – сказала Вика, хотя он ещё ничего не сказал. – Тимоша спит.

И он сорвался. Только шёпотом. Мне от этого шёпота было хуже, чем было бы от крика.

– Мне под залог квартиры деньги обещали! Я бы всё закрыл за месяц, вы бы и не узнали никто! Мне что, к вам идти было, с протянутой рукой? Чтобы мне потом всю жизнь припоминали?

– Ты мне в марте сказал, что кредит закрыл, – сказала Вика. – Сколько там?

Он молчал.

– Сколько, Стас?

– Семьсот, – сказал он в стол. – Семьсот тысяч. С кредиткой и займами.

Вика сидела очень прямо. Узел на затылке у неё совсем распустился, и коса легла на плечо.

– Как твой отец, – сказала она. – Твоя мать мне все уши прожужжала, как он в девяностые прогорел с ларьком. Так он хоть ей не врал.

Стас дёрнулся и потянулся к моему листку. Вика оказалась быстрее. Она прижала бумагу ладонью к столу, точно так же, как он прижимал свой договор передо мной в субботу. Потом сложила её вчетверо, достала из сумки паспорт и убрала под обложку.

– Это останется у меня, – сказала она. – Ещё раз подойдёшь к маминым бумагам, отнесу участковому. Ты маме дарственную справкой назвал, Стас. Маме. Ночуй сегодня у своей матери. Вещи заберёшь в субботу.

– Вик, – сказал он. – Ну Вик.

– Иди.

Он встал и постоял немного, держась за спинку стула. Потом пошёл к двери и наступил на самосвал, который Тимоша оставил сторожить. Самосвал проехал у него под ногой, и Стас чуть не упал. Он поднял машину, подержал в руках и поставил на тумбочку в прихожей, аккуратно, кабиной к двери. Только после этого ушёл.

Внизу хлопнула дверь подъезда.

Вика сидела, положив ладонь на паспорт, и плакала тихо, без звука, только плечи ходили. Я налила ей чаю. Она не пила, просто держала чашку обеими руками.

– Прости меня, мам. Я ничего не видела. Ты ведь мне ещё в воскресенье хотела сказать, да?

– Хотела. Ты бы мне не поверила.

– Не поверила бы, – сказала она. – Без его подписи точно.

Она вытерла лицо ладонью и посмотрела на договор, который всё ещё лежал раскрытым.

– Мам, а если бы ты не заметила? Подписала бы?

– Подписала бы. Ещё и спасибо ему сказала бы, что возится с моими бумагами.

Я сложила договор, убрала его в файл и села напротив. Пора было сказать, раз уж сегодня вечер такой.

– Вика, послушай меня. С весны у Риммы Аркадьевны лежит другой договор, честный. Я хотела подарить тебе эту квартиру в декабре, на твоё тридцатилетие.

Вика перестала плакать.

– Мне?

– Тебе. Тебе с Тимошей. А печку в деревне я для себя клала. Весной хотела переехать туда насовсем, я там выросла и всю жизнь собиралась вернуться. Он полез воровать то, что я и так отдавала его семье. Только не ему, а тебе.

– А почему ты молчала?

– Хотела, чтобы это был подарок, а не разговор. Чтобы ты пришла к Римме Аркадьевне, а там уже всё готово.

– Ма-ам, – сказала она и больше ничего не сказала.

– И слушай главное. Подаренное тебе в браке только твоё. При разводе не делится, и долги его на эту квартиру не повесят. Ни Стасу, ни его взыскателям.

– А ты где будешь?

– Дома, – сказала я. – В деревне. Автобус ходит утром и вечером, на работу доеду. До весны поживём здесь вместе, если захочешь.

Вика кивнула. Потом встала, обошла стол и обняла меня сзади за плечи, неловко, через спинку стула. Так она обнимала меня в детстве, когда приносила плохую оценку и не знала, с чего начать.

***

Викин день рождения в декабре выпал на пятницу, и у крыльца конторы с утра лежал снег. Я вышла с лопатой и расчистила дорожку до самой калитки, хотя это не моя работа.

Римма Аркадьевна сидела за столом, поставив ноги на свою скамеечку. Договор лежал перед ней в двух экземплярах. Вика пришла в новом пальто, без карандаша в волосах, и Тимошу оставила в саду.

– Читать буду я, – сказала я. – Римма Аркадьевна, можно?

– Читай, – сказала она. – Первый раз за все годы помощник читает вслух вместо нотариуса. Ладно, сегодня можно. Я слушаю и поправлю, если что.

Я достала из кошелька свою полоску картона и начала. Строку за строкой: кто дарит, кому, какую квартиру, на каком этаже, с каким кадастровым номером. Что даритель сохраняет право пользоваться квартирой и регистрацию до своего переезда. Что одаряемая принимает дар. Голос у меня был ровный, как на работе, только в одном месте пришлось остановиться и откашляться.

Потом я отдала договор Вике.

– Теперь сама. И всё, что подписываешь, читай, слышишь? Хоть кто приносит. Хоть я.

Вика читала, шевеля губами, и вела пальцем, потому что полоску я ей не дала. Где-то на середине она сказала, не поднимая головы:

– Стас с того понедельника живёт у матери. В автосервисе работает, берёт ещё вечерние смены. Долги платит сам, мне каждую неделю квитанцию присылает, будто я спрашивала. Тимошу по воскресеньям забирает.

– А листок?

– Просил отдать. Два раза. Я не отдала. – Она перевернула страницу. – Он знает, что квартира будет моя. И что ему от неё ничего.

Римма Аркадьевна сняла очки.

– Подаренное в браке не делится, – сказала она Вике. – Это я тебе говорю как нотариус, а не как мамина начальница. Документы в Росреестр я отправлю сегодня же, после обеда.

Вика дочитала до конца, взяла ручку и подписала в строке «Одаряемый». Подпись у неё вышла маленькая, аккуратная, с длинным хвостиком у последней буквы.

Римма Аркадьевна подвинула договор ко мне. Никакого зажима на нём не было, никакого сгиба, никаких карандашных галочек. Строка «Даритель» стояла внизу, открытая, и рядом мои инициалы.

Я взяла ручку. Она легла на привычный бугорок сбоку среднего пальца, и палец сам развернулся чуть внутрь.

Я провела полоской картона под строкой «Даритель», отложила её в сторону и подписала.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Зять подсунул тёще дарственную под видом справки, а она дала ему подписать свою бумагу