— Завтрака не будет. И обеда тоже. У вас полчаса, чтобы убраться из моей квартиры! — заявила Алёна свёкрам, когда терпение лопнуло

В четверг, в одиннадцатом часу вечера, Алёна гладила пододеяльник с синими якорями.

Комплект был свекровин. Светлана Петровна привезла его три года назад, сразу после свадьбы, и сказала, что спать будет только на нём.

— Я на чужом белье не высыпаюсь, — объяснила она тогда. — И гладь, Алёна, с изнанки. С лица якоря блестят.

С тех пор каждый четверг Алёна гладила якоря с изнанки. Потом пододеяльник, две наволочки, простыню. Потом складывала всё стопкой на краю дивана в гостиной. В пятницу вечером диван раскладывался, и до воскресенья гостиная превращалась в спальню Светланы Петровны и Игоря Николаевича.

Из комнаты доносился футбол. Александр смотрел повтор вчерашнего матча и время от времени говорил «ну куда ты бьёшь».

— Александр, — позвала Алёна. — Мама звонила? Что завтра на ужин?

— Отец просил голубцы, — крикнул он, не отрываясь от экрана. — И мама сказала, чтобы ты рыбу купила нормальную. Не ту, в прошлый раз сухая была.

Алёна выключила утюг и записала в телефон: «Капуста, фарш, рис, сметана. Рыба, судак?».

Родители Александра приезжали каждую пятницу. Три года, с самой свадьбы. Из Новомосковска на старой «Ниве», к семи вечера. Уезжали в воскресенье после обеда. Ни разу не спросили, удобно ли. Ни разу не привезли с собой хотя бы хлеба.

Светлана Петровна всю дорогу до кухни рассказывала про пенсию.

— Девятнадцать двести, Алёна. Девятнадцать двести! За квартиру отдай, за свет отдай, лекарства отцу. А на что жить?

Игорь Николаевич садился в кресло у окна и ругал всё подряд. Цены в «Пятёрочке». Соседа сверху, у которого вечно лаяла собака. Соседку снизу, которая жаловалась, что они громко смотрят телевизор. Управляющую компанию. Правительство.

— Вот у вас тут хорошо, — говорил он, вытягивая ноги. — Тихо. Отдыхаем.

Отдыхать у сына они считали заслуженным правом. Вырастили, выучили, на ноги поставили. Теперь пусть сын и благодарит.

Только благодарила почему-то Алёна.

Она работала технологом на кондитерской фабрике, на пряничной линии. Пять дней в неделю, с восьми до пяти, часто дольше. Тесто, глазурь, рецептуры, проверки, бесконечные акты. К пятнице она мечтала только об одном: выспаться. Хотя бы раз. До девяти.

Суббота у неё начиналась в семь.

— Алёна, ты встала? — Светлана Петровна стучала в дверь спальни. — Игорь Николаевич проснулся, есть хочет.

Завтрак. Посуда. Обед из двух блюд, потому что одно — «это не обед». Посуда. Чай с пирогом. Посуда. Ужин. Посуда. Воскресенье по тому же кругу, только с пирогами в дорогу.

Александр в это время лежал на кровати в спальне или сидел с отцом перед телевизором.

— Александр, помоги хоть посуду вытереть, — просила Алёна.

— Ну Алёна. Я с отцом сижу. Он раз в неделю приезжает.

— Каждую неделю, Александр.

— Ну вот опять. Тебе вечно что-то не так. Это мои родители. Они заслуживают внимания.

Внимание, по его мнению, заключалось в том, чтобы сидеть рядом.

Первый год Светлана Петровна хотя бы говорила «спасибо, вкусно». Потом перестала. Зато завела привычку после завтрака проводить пальцем по полке над плитой.

— Пылюка, — сообщала она, показывая палец. — Ты когда последний раз тут мыла?

В ванной она заглядывала под раковину. Однажды вынесла оттуда старую губку и молча положила на стол рядом с Алёниной тарелкой.

Игорь Николаевич ел только то, что любил. Холодец, голубцы, котлеты «как у матери». Когда Алёна однажды сделала лазанью, он поковырял её вилкой и отодвинул.

— Это что, макароны слоями? Я такое не ем. Пожарь мне яичницу.

И Алёна пожарила. Потому что Александр смотрел на неё так, будто от яичницы зависел мир в семье.

В последнюю субботу сентября к ним заглянула соседка, Валентина Ивановна. Принесла банку кабачковой икры, своей, и задержалась на минуту в дверях кухни. Алёна как раз доставала из духовки пирог с капустой. Края подгорели, совсем чуть-чуть.

Игорь Николаевич посмотрел на пирог и сказал соседке, как будто Алёны рядом не было:

— Видите? Три года учим, а руки всё не оттуда растут. У Светы пироги как пух.

Валентина Ивановна неловко улыбнулась и ушла. Светлана Петровна засмеялась. Александр тоже. Не зло, просто за компанию.

Алёна срезала подгоревшие края и выбросила их в ведро. Пирог съели весь, до крошки.

В октябре, в воскресенье вечером, когда свёкры уехали, Алёна села на край дивана среди неубранного постельного белья.

— Александр. Давай договоримся. Пусть приезжают через выходные. Хотя бы через раз. Я не успеваю. Я неделю работаю, а потом два дня готовлю и мою за всеми. Я устала.

Александр выключил телевизор. Это было плохим знаком.

— Через раз? Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Какая ты всё-таки чёрствая, Алёна. — Он встал. — Они мне всё отдали. Отец мне машину свою отдал, когда я в институт поступил. Мама ночами сидела, когда я болел. Они для меня всё. А ты им два дня в неделю пожалела.

— Я эти два дня себе хочу, Александр. Хоть иногда.

— Себе. Вот именно. Только о себе и думаешь.

Он ушёл на балкон. Алёна осталась сидеть среди якорей.

Она вспомнила, как покупала эту квартиру. Пять лет назад, однушку она тогда продала, взяла ипотеку на двухкомнатную на Красноармейском проспекте. За два года до свадьбы квартира была куплена, а ипотеку Алёна полностью погасила за полгода до регистрации брака. Сама. Каждый рубль. Они с Александром тогда уже встречались. Она позвала его родителей посмотреть, накрыла стол, купила торт.

Светлана Петровна тогда прошлась по комнатам и сказала:

— Ипотека — это кабала. Вон у Нинки дочь тоже взяла, теперь мучается.

Игорь Николаевич спросил, почему окна не на юг.

Никто не сказал: «Поздравляем». Ни один из них.

А теперь в кладовке у Алёны стояли их дорожные сумки, которые не увозили обратно, чтобы не таскать каждую неделю. Висел халат Светланы Петровны в цветочек. Стояли его тапочки сорок пятого размера. В ванной лежала бритва Игоря Николаевича.

Второй дом. Только почему-то её.

В понедельник на фабрике Маша, мастер смены, посмотрела на неё в раздевалке и спросила:

— Опять твои были?

— Опять.

— Слушай, а ты им хоть раз отказывала?

Алёна подумала.

— Нет.

— Вот и всё, — сказала Маша. — Пока не откажешь, будут ездить. Моя свекровь тоже ездила. Я один раз уехала на выходные к сестре в Алексин, а им ключи не оставила. Больше не ездит.

— А муж?

— А муж привык. Мужья ко всему привыкают, если ты не бегаешь вокруг.

В следующую пятницу Светлана Петровна в четверг не позвонила. Обычно она звонила в четверг вечером и заказывала меню. А тут тишина. Александр сказал, что у них в субботу юбилей у соседки по даче, может, не приедут.

В пятницу на фабрике встала линия глазировки. Партию пряников с варёной сгущёнкой забраковали, пришлось переделывать рецептурный акт, ждать начальника производства, переписывать журнал. Алёна вышла с проходной в девятом часу. В автобусе позвонила Александру, он не взял.

Домой она пришла в половине десятого.

В прихожей стояли знакомые ботинки и сапоги. Пахло чужими духами. В гостиной работал телевизор. На диване, ещё не разложенном, сидели Светлана Петровна и Игорь Николаевич. Александр стоял у окна с телефоном.

— Явилась, — сказала Светлана Петровна. — Мы с семи сидим. Голодные.

— Вы же не звонили, — сказала Алёна, снимая куртку. — Александр сказал, у вас юбилей.

— Перенесли юбилей. А что, к сыну теперь по записи?

Свекровь поднялась, прошла на кухню и открыла холодильник. Долго смотрела внутрь.

— Ну и что тут? Пусто. Яйца, кефир и полбанки огурцов. Ты мужа чем кормишь вообще?

— Я собиралась закупаться завтра утром.

— Завтра, — повторила Светлана Петровна. — Мы, значит, на голодный желудок спать ляжем.

— Александр, вы могли заказать что-нибудь, — сказала Алёна. — Пиццу. Роллы. Вы тут с семи сидите.

— Я такое не ем, — сказал Игорь Николаевич из комнаты. — Пиццу эту вашу.

Ужинали в одиннадцатом часу яичницей с хлебом. Алёна пожарила её на большой сковороде, сама есть не стала. После ужина она попросила Александра сходить в ночной магазин за молоком для завтрака. Постель свёкрам застелил Александр, без якорей, потому что комплект лежал невыглаженный в шкафу. Светлана Петровна легла с таким лицом, будто её положили на вокзале.

Утром в семь в дверь спальни постучали.

— Алёна. Вставай. Игорь Николаевич хочет блинов. Тонких, как в прошлый раз. И кофе свари нормальный, в турке. Машинку свою не включай.

Алёна лежала и смотрела в потолок. Спала она пять часов.

Она всё-таки встала. Пошла на кухню. Достала муку, яйца, молоко, которое Александр купил вчера в ночном магазине по её просьбе. Пока доставала сковороду, на кухню вышел Игорь Николаевич в майке.

— Я вот что скажу, — начал он, глядя в окно. — Окна у тебя грязные. Стёкла мутные, неба не видно. Хозяйка называется. У Светы дома окна всегда блестят.

— Игорь Николаевич, я в четверг до одиннадцати гладила ваше белье.

— А окна когда мыть? В пятилетку?

В дверях появилась Светлана Петровна.

— И холодильник пустой, и окна, — сказала она. — Александр, ты посмотри, как она с нами разговаривает.

Пришёл Александр. Заспанный, в трениках.

— Что опять?

— Твоя жена вчера нас голодом уморила, а сегодня огрызается, — сказала свекровь.

Александр посмотрел на Алёну, которая стояла у плиты с пакетом муки в руках.

— Алёна, — сказал он. — Ну правда. Извинись перед родителями. Они вчера приехали, а ты пришла ночью, ужина нет. Неудобно же. Мама расстроилась. Извинись, и давай нормально позавтракаем.

Алёна посмотрела на него. Потом на свекровь в халате в цветочек. На свёкра в майке у её окна.

В её квартире, на её кухне, все трое стояли напротив неё. И никто не был на её стороне. Даже тот, ради кого она всё это делала.

Она положила пакет муки на стол.

— Завтрака не будет! И обеда тоже! У вас полчаса, чтобы убраться из моей квартиры!

На кухне стало очень тихо. Из гостиной было слышно, как по телевизору бодро рассказывают про погоду.

— Александр, — сказала Светлана Петровна высоким голосом. — Ты это слышал? Поставь её на место! Немедленно!

— Алёна, — Александр шагнул к ней. — Ты что несёшь? Забери слова назад. Сейчас же. Слышишь?

Алёна ничего не ответила. Она прошла мимо него в коридор, открыла кладовку и достала две дорожные сумки, синюю и коричневую. Те самые, которые три года стояли здесь «чтоб не таскать». Сняла с вешалки халат в цветочек и положила сверху. Поставила рядом тапочки сорок пятого размера.

Потом пошла в ванную и вынесла бритву.

— Это что такое? — Игорь Николаевич вышел в коридор. — Ты что, нас выгоняешь? Пожилых людей? Родителей мужа?

— Я вас прошу уехать.

— Да как ты смеешь так с пожилыми! Я тебе в отцы гожусь!

— А как вы со мной, Игорь Николаевич? — Алёна выпрямилась. — Вы в прошлую субботу при моей соседке сказали, что у меня руки не оттуда растут. Светлана Петровна мне губку из-под раковины на тарелку положила. Вы мою лазанью отодвинули, как помои. Три года. Каждую неделю. Я хозяйка в этой квартире, и я так больше не хочу.

— Ты не имеешь права нас выгонять, — сказала Светлана Петровна. — Тут мой сын живёт. Он прописан.

— Ваш сын прописан у вас, в Новомосковске, — сказала Алёна. — Квартира моя. Я её купила за два года до свадьбы. Александр живёт здесь, потому что я его пустила.

Александр покраснел.

— Ты что творишь? — сказал он тихо. — Ты понимаешь, что ты сейчас брак наш рушишь? Наш общий брак. Из-за блинов.

Алёна повернулась к нему.

— Александр. А у меня когда последний раз были выходные?

— Что?

— Выходные. Суббота, когда я спала до девяти. Воскресенье, когда я не стояла у плиты. Когда?

Он молчал.

— За три года ты ни разу не приготовил. Ни одного раза. Ни яичницы, ни макарон. Ты за родителями ни одной тарелки не помыл. Ты оставлял мне всё в раковине и шёл смотреть футбол.

— Я с отцом сидел…

— Ты сидел. А я стояла.

Он растерянно посмотрел на мать. Потом снова на Алёну.

— Ну они же старенькие. Им тяжело. Это же родители, Алёна. Ну что ты.

— Хорошо, — сказала Алёна. — Хочешь, чтобы они отдыхали, — обслуживай их сам. Готовь, мой посуду, гладь якоря. Только у них. В Новомосковске. На их кухне.

— Ах так, — сказала Светлана Петровна.

Она развернулась, ушла в гостиную и начала собирать вещи. Громко. Каждую вещь с комментарием.

— Халат свой забираю. Тапки забираю. Зарядку свою забираю, чтоб ничего моего тут не было. Чтоб не думала, что мы на её добро позарились.

Игорь Николаевич натягивал брюки прямо в коридоре.

— Ноги моей здесь больше не будет, — сказал он. — Запомни. Сама позовёшь, не приеду.

— Хорошо, — ответила Алёна.

Александр взял обе сумки и понёс к лифту. Потом вернулся за пакетом с банками, которые мать оставляла в холодильнике. Потом за курткой отца. Ни разу не посмотрел на жену. Дверь за ним закрылась мягко, без хлопка.

Алёна стояла посреди прихожей. Потом пошла на кухню, убрала муку в шкаф. Сварила себе кофе в турке. Выпила его стоя у мутного окна. Окно действительно было мутное. Она подумала, что помоет его, когда захочет.

Из окна было видно, как Игорь Николаевич заводит «Ниву», как Светлана Петровна садится на переднее сиденье, как Александр стоит рядом и что-то говорит в открытое окно. «Нива» уехала. Александр постоял ещё минут пять и пошёл к подъезду.

Вечером он заговорил первым.

— Ты должна извиниться перед мамой. Позвони ей. Она с давлением лежит. Отец тоже весь на нервах.

— Я не буду извиняться.

— Алёна, это моя мать!

— Я знаю. — Алёна сидела на кухне с ноутбуком, проверяла рецептуру на понедельник. — Александр, давай мы поживём отдельно. Какое-то время. Мне надо подумать.

— Подумать? — Он засмеялся. — Ну думай. Я к родителям поеду. Посмотрим, как ты тут одна запоёшь. Через неделю сама позвонишь.

Он собрал сумку минут за десять. Носки, джинсы, зарядку, ноутбук. Уходя, сказал:

— Ключи я оставлю себе. Это и мой дом тоже.

Алёна ничего не ответила.

В воскресенье утром она проснулась в десять двадцать. Сама. Без стука в дверь. Лежала и не понимала, что происходит. Было тихо. Только у соседей сверху кто-то двигал стул.

Она позавтракала творогом с вареньем. Потом пошла гулять на Упу и ходила вдоль набережной почти два часа. Вечером ей позвонила Ольга, старшая сестра Александра. Они общались редко, Ольга шесть лет жила в Подольске.

— Алёна, это правда, что ты их выставила?

— Правда.

Ольга помолчала. Алёна приготовилась слушать про пожилых людей и неблагодарность.

— Слушай, — сказала Ольга. — Ты молодец. Я тебе честно скажу. Они ко мне так же ездили. Пять лет, каждую субботу. Мой Костя от них на работу сбегал. Я поэтому в Подольск и переехала. А потом мы туда перебрались. Каждую субботу уже не наездишься, вот они и отстали. — Она вздохнула. — Александр у нас всегда был маминым. Ему тридцать четыре, а он до сих пор не знает, как стиральная машина включается.

В понедельник на фабрике Маша спросила:

— Ну? Отказала?

— Отказала, — сказала Алёна. — Всем сразу.

— И как?

— Выспалась.

Маша засмеялась так громко, что из соседней раздевалки выглянула технолог с вафельной линии.

Вечером она открыла приложение банка и пролистала операции за последний год. «Магнит», пятница, шесть восемьсот. «Пятёрочка», пятница, семь двести. Рынок на Демидовской, суббота, рыба, четыре триста. Это были покупки из разных недель, и часть продуктов шла на повседневные нужды супругов. Александр переводил ей на продукты по две тысячи в неделю, но это покрывало лишь небольшую часть расходов. Остальное было её.

Она прикинула в уме, сколько за три года ушло на дополнительные продукты, выпечку, мясо, рыбу и постоянные застолья для свёкров. Получалась сумма в несколько сотен тысяч рублей. Даже считать дальше не захотелось. На эти деньги можно было купить хорошую подержанную машину или несколько лет спокойно ездить в отпуск.

Алёна закрыла приложение и долго сидела, глядя на пустой разложенный диван.

В четверг позвонила мама из Щёкина. Лариса Михайловна про Александра знала всё, Алёна рассказала ещё в воскресенье.

— Ты чего там одна сидишь? — сказала мама. — Садись после работы на автобус, приезжай. Я тебе блинов напеку. Сама. Ты только ешь.

Алёна приехала в седьмом часу. Мама жарила блины на двух сковородках сразу, первый вышел комом, она съела его сама, прямо у плиты. Потом поставила перед Алёной тарелку, сметану, малиновое варенье и села напротив, подперев щёку рукой.

— Ешь, — сказала мама. — Посуду не трогай. Я сама.

Алёна съела шесть блинов. Посуду не трогала.

Всю неделю Александр не звонил. Писал только сообщения, короткие и сердитые. «Мама плачет». «Отец не спит». «Ты довольна?». Алёна не отвечала.

В следующую пятницу, ровно через неделю, в дверь позвонили. Алёна открыла. На пороге стоял Александр с большой спортивной сумкой. Сумка была набита до отказа и пахла так, что Алёна невольно сделала шаг назад.

— Привет, — сказал он. — Можно?

Он прошёл на кухню и поставил сумку у стиральной машины.

— Там вещи. Постирать надо.

Алёна посмотрела на сумку. Потом на него.

— А мама?

— Мама сказала, что она мне не прачка. — Александр сел на табуретку и потёр лицо. — Говорит, у тебя жена есть, к ней и вези. Я в первый день попросил рубашки погладить. Она мне утюг дала. Сказала: «Тридцать четыре года, сам гладь». На раскладушке спал в коридоре. Отец храпит. Продукты я покупал, а мама всё равно ругалась, что не то. В среду я сам себе пельмени варил, они разварились.

Он посмотрел на неё снизу вверх.

— Алёна. Прости меня. Я правда не понимал. Я думал, это всё само как-то делается. Я теперь буду готовить. Посуду мыть. Родители пусть приезжают раз в месяц. Или вообще мы к ним будем ездить. Я с мамой поговорю. Я изменюсь. Честно.

Алёна стояла у плиты и молчала. Долго.

Она слушала его и вспоминала. Пододеяльник с якорями. Губку из-под раковины рядом с тарелкой. Его голос: «Извинись перед родителями». Его спину, когда он нёс сумки к лифту и ни разу не обернулся.

— Александр, — сказала она наконец. — Ты пришёл, потому что мама не стала тебе стирать.

— Я пришёл, потому что понял.

— Ты понял через неделю. Когда тебя самого заставили гладить. А три года ты смотрел, как я глажу, и ничего не понимал.

— Алёна…

— Я тебе больше не верю. Вот в чём дело. Ты пообещаешь, а через месяц мама позвонит в четверг и закажет голубцы. И ты скажешь: «Ну Алёна, ну один раз».

Он открыл рот и закрыл.

— Давай разведёмся, — сказала Алёна. — Спокойно. Детей у нас нет, делить нам нечего. Через Госуслуги подадим, через месяц всё.

— Из-за блинов? — спросил Александр почти шёпотом.

— Из-за трёх лет.

Сумку с бельём она ему не отдала обратно сразу. Подумала, загрузила стиральную машину и включила. Это был сознательный последний жест — показать разницу между стиркой и завершением всей домашней работы. Пока стиралось, Александр сидел на кухне и молчал. Потом Алёна сложила мокрые вещи в пакет и протянула ему.

— Развесишь у мамы, — сказала она. — На балконе.

Он взял пакет. В прихожей достал из кармана ключи и положил на тумбочку. Два ключа на брелоке с маленьким тульским пряником. Брелок Алёна подарила ему на первую годовщину.

— Я подумаю, — сказал он.

Подумал он четыре дня. В среду вечером пришло уведомление: Александр подтвердил заявление о расторжении брака. Дату в ЗАГСе назначили на двадцать девятое декабря.

В начале декабря позвонила Светлана Петровна. Голос был деловой, как будто ничего не случилось.

— Алёна. Ладно уж. Мы тебя прощаем. Александр мается, похудел. Ты тоже, наверное, одна там скучаешь. Мы в пятницу приедем, все вместе посидим, поговорим по-людски. Я голубцы сама сделаю, так уж и быть.

— Светлана Петровна, не приезжайте, — сказала Алёна. — Мы с Александром разводимся. Заявление уже подано.

— Как подано? — Свекровь замолчала. — Он мне не говорил.

— Значит, скажет.

— Ну и живи одна, — сказала Светлана Петровна после паузы. — Кому ты нужна, такая.

И положила трубку.

Через неделю Ольга прислала сообщение: «Мама с папой теперь по выходным к тёте Нине в Ефремов ездят. Тётя Нина продержалась три недели и сказала, что у неё ремонт. Александр снял комнату на Пролетарке, учится варить гречку. Ты там держись».

Алёна ответила смайликом.

В ЗАГС на Ленина они пришли двадцать девятого декабря. Александр был в той же куртке, в которой привозил грязные вещи, но рубашка под ней была выглажена. Криво, со складкой на рукаве. Но выглажена. Всё заняло пятнадцать минут. На крыльце он сказал:

— Ну. С наступающим.

— С наступающим, Александр.

И пошёл к остановке.

В первую субботу января, второго числа, Алёна проснулась в десять сорок. Без будильника, без стука в дверь. За окном падал крупный снег.

Она полежала ещё немного. Потом встала, сварила кофе в турке. Одну чашку. Достала из шкафчика пряник с фабрики, из той самой партии со сгущёнкой, которую в октябре переделывали до ночи. Сотрудникам отдавали некондицию по сорок рублей, и Алёна взяла целую коробку.

Потом она открыла шкаф в гостиной. На верхней полке лежал комплект с синими якорями. Невыглаженный, так и пролежавший с того октябрьского четверга.

Алёна сложила его в пакет, вышла на лестничную площадку и позвонила в соседнюю дверь. Открыла Валентина Ивановна в фартуке.

— Валентина Ивановна, вам к Новому году внуки приезжают?

— Приезжают, Алёна. Все трое, на неделю. Не знаю, куда класть.

— Вот, возьмите. Постельное. Хорошее, почти новое.

Валентина Ивановна заглянула в пакет.

— Ой, якоря. Мальчишкам понравится. Погладить только надо.

— Погладьте, — сказала Алёна. — С изнанки. С лица они блестят.

Она вернулась домой, села у окна с кофе и пряником. Стекло было мутное. Снег за ним всё равно было видно.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓

Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

— Завтрака не будет. И обеда тоже. У вас полчаса, чтобы убраться из моей квартиры! — заявила Алёна свёкрам, когда терпение лопнуло