— Мы разведёмся, вопрос закрыт. Уйди сама, без сцен и лишних разговоров, — потребовал муж.

К нему подошёл Тимур, вытер руки ветошью и встал рядом, глядя на бегущую каретку.

— Красота. Заказ на два месяца вперёд, — сказал он. — Слушай, ты уже поговорил с Виолеттой?

— Пока нет, — Глеб отвёл взгляд. — Не решился.

— Не решился он, — Тимур усмехнулся невесело. — Ты мужчина взрослый, не подросток с гитарой. Алиса ждать не будет, ей двадцать девять, у неё планы, а не хобби.

— Я понимаю.

— Не понимаешь. Тянуть — самое дорогое удовольствие на свете. Решил — делай. Сестра у меня не из тех, кто годами сидит в статусе «сложно».

— Сегодня поговорю, — Глеб сказал это твёрже, чем чувствовал.

— Вот и славно. И без соплей, по-мужски: сказал, поставил точку, разошлись, — Тимур хлопнул его по плечу и ушёл к сварочному посту.

Глеб остался один посреди рабочего шума. Алиса всплывала в памяти яркой вспышкой: умная, лёгкая, с быстрым языком и амбициями, от которых у него самого прибавлялось воздуха в лёгких. Полгода. Полгода двойной жизни, где одна половина была праздником, а вторая — обязанностью.

А была ещё Виолетта. Жена, с которой он прожил девять лет. Женщина, вошедшая в его квартиру когда-то с одним чемоданом и старым рюкзаком.

Квартира досталась ему от покойного отца, а отцу — от деда. Двушка в хорошем районе, высокие потолки, толстые стены, родовое гнездо в четырёх стенах. Виолетта отмывала её, красила, доводила до ума, но принадлежала эта история его крови, а не её рукам.

Он сел в машину и поехал к матери.

Лариса открыла дверь, посмотрела на сына и сразу поняла — не в гости.

— Садись. Говори, — сказала она.

— Я хочу подать на развод.

— Причина у этого желания есть? — мать села напротив, сложив руки на столе.

— Есть. Её зовут Алиса. Сестра Тимура.

— Красивая?

— Очень.

— Умная?

— Да.

— И стоит того, чтобы вычеркнуть девять лет? — она смотрела на него без осуждения, но и без тепла. — Я в вашу жизнь ни разу не влезла. Ни советом, ни упрёком. Дом держала Виолетта, и держала хорошо. Я её люблю по-своему, тихо.

— Я решил.

— Ты решил, — повторила Лариса. — Тогда слушай меня один раз. Виолетта не скандалистка. Она не будет виснуть на двери и умолять. Она из тех, кто отвечает один раз, зато навсегда.

— Она обычная женщина. Поплачет и уедет к подруге.

— Готовься к осаде, сын, — сказала мать спокойно. — Ты сейчас идёшь ломать не жену. Ты идёшь ломать человека, который девять лет вкладывался. А вложения имеют свойство возвращаться. Иногда с процентами.

— Ты на её стороне?

— Я на стороне здравого смысла. Он, правда, редко бывает на твоей.

Глеб встал, поцеловал мать в щёку и вышел. В подъезде было прохладно и гулко, шаги отдавались эхом.

Лариса дождалась, пока хлопнет дверца машины во дворе, взяла телефон и набрала невестку.

— Виолетточка, здравствуй. Я коротко. Сегодня Глеб придёт домой с разговором. Приготовься, девочка. И не соглашайся на первое, что услышишь.

— Что случилось? — тревожно спросила Виолетта.

— Он сам скажет. Я в чужие разговоры не лезу, но и молчать не буду, — и Лариса отключила телефон.

Глеб вёл машину и думал, что всё вышло даже неплохо. Мать не поддержала, но и не стала удерживать. Уже хорошо.

Виолетта убрала телефон и села на диван, глядя на дверь. Звонок свекрови был странный, короткий и очень чёткий, как удар молоточка по стеклу.

Ключ повернулся в замке. Глеб вошёл, снял ботинки, повесил куртку. Она поднялась ему навстречу.

— Говори, — сказала Виолетта. — Я слушаю. Тянуть не надо.

— Что тебе успели рассказать? — насторожился он.

— Ничего. Просто у тебя лицо человека, который репетировал речь в лифте.

Он выдохнул. Ну, значит, сразу.

— Мы разведёмся, вопрос закрыт. Уйди сама, без сцен и лишних разговоров, — потребовал муж.

Виолетта постояла несколько секунд, глядя на него так, будто он произнёс фразу на незнакомом языке. Потом молча развернулась, ушла в комнату и закрыла за собой дверь.

Глеб не пошёл следом. Пусть переварит. Женщине нужно время, чтобы принять неизбежное, это нормально.

Через час дверь открылась. Виолетта вышла — собранная, сухая, без единой красной прожилки в глазах.

— Почему развод?

— Не задавай этот вопрос.

— Хорошо, задам другой. Ты вообще в курсе, что у решений бывают последствия?

— Я даю тебе неделю. Соберёшь вещи и съедешь. Квартира моя, отцовская, дедовская.

— Занятная у вас династия, — Виолетта прислонилась плечом к косяку. — Девять лет я в этом гнезде вила, штопала и латала. Помнишь, как ты искал себя? Три года искал, между прочим, я тебе фонариком светила.

— Не начинай.

— Я не начинаю, я подвожу баланс. Помнишь, Тимур притащил тебе где-то скачанные прошивки для станков? Кривые, косые, с ошибками в модулях. Кто их перебирал по строчкам? Кто их переписывал под ваше железо, чтобы каретки не били в упор?

— Ты помогла. Спасибо.

— Спасибо в лизинг не платят, — Виолетта улыбнулась одними губами. — Официальная лицензия у производителя стоит десятки тысяч долларов в год. Каждый год. Вы её не купили. Вы взяли мою работу и назвали это семейной поддержкой.

— Ты собираешься мне это в счёт выставить? — Глеб побагровел. — Мы жили вместе, ели вместе, отдыхали вместе!

— Мы ели гречку в тот год, когда ты искал себя. Не приукрашивай меню.

— Собирай вещи и уходи!

— Нет, — спокойно сказала Виолетта. — И вот почему. Если ты решил разводиться — квартиру ты отписываешь мне. Дарственной. У нотариуса.

Глеб расхохотался. Смех вышел злым и дёрганым.

— Ты в своём уме?! Родовое гнездо?! Тебе?! Ты вошла сюда с чемоданом, в котором был свитер и фен!

— А выйду с документами. Прогресс налицо.

— Да ты обычная хапуга! Я тебе девять лет крышу давал!

— Крышу мне давал бетон, его в семьдесят восьмом году залили. Ты был жильцом, как и я, — Виолетта пожала плечами. — Подумай до завтрашнего вечера. Это не угроза, это дедлайн.

— Подумал уже! — крикнул он, надевая ботинки. — Ты хоть представляешь, как это мерзко звучит?!

— Мерзко звучит фраза «уйди без сцен». Всё остальное — переговоры.

Он вышел, продолжая смеяться в подъезде. Теперь он был уверен: правильно делает, что избавляется от этой жадной женщины.

Утром цех работал как часы. Десяток станков под миллион долларов, все в лизинге, поручителем по договору выступил Марат — отец Тимура, человек с тяжёлым характером и тяжёлым кошельком. Глеб ходил между машин и почти напевал.

— Ты чего сияешь, как новая фреза? — Тимур подошёл с планшетом.

— Поговорил вчера.

— И?

— Она потребовала квартиру. В качестве отступных, — Глеб развёл руками. — Двушку в центре. За то, что жила там девять лет.

Тимур захохотал, согнувшись пополам.

— Слушай, а губу закатать не пробовала? Может, ей ещё цех отписать? И меня в придачу?

— Я ей кукиш покажу.

— Вот это по-мужски.

Вечером Глеб вернулся домой. Виолетта сидела на диване, положив телефон на колени. Ни слёз, ни собранных сумок в коридоре.

— Ответ, — сказала она. — Квартира отходит мне при разводе?

Глеб молча сложил пальцы и поднёс к её лицу фигу.

— Внятно, — кивнула Виолетта. — Люблю визуальную коммуникацию.

Она взяла телефон и набрала номер. Включила громкую связь.

— Марат Ильдарович, добрый вечер, это Виолетта. Скажите, станки по лизингу уже выкуплены?

— Виолетточка, здравствуй, — раздался густой голос. — Нет, ещё года два платить. Потом станут собственностью ребят.

— А что будет с предприятием, если станки встанут? Скажем, на неделю.

— Катастрофа будет, — хмыкнул Марат. — Аренда, зарплаты, проценты. Тысяч сто пятьдесят в день расходов. Плюс срыв заказов и штрафы. А почему ты спрашиваешь?

— Изучаю экономику. Спасибо, доброго вечера.

Она отключила телефон. Глеб стоял, чувствуя, как по спине ползёт холодок. Он не разбирался в цифрах глубоко, но эти цифры знал наизусть.

— К чему это было? — тихо спросил он.

— Повторю вопрос, — Виолетта посмотрела ему в глаза. — Квартира отходит мне?

Он не успел подумать. Рука сама сложилась в кукиш и снова выехала вперёд.

— Прекрасно, — сказала Виолетта, что-то быстро нажала на экране и убрала телефон в карман.

Это спокойствие насторожило Глеба.

— Когда собирать будешь? — спросил он.

— Уже собрала. И вывезла. Ещё днём, — Виолетта поднялась и надела пальто. — Я знала твой ответ примерно с той минуты, как ты снял ботинки вчера вечером.

Глеб выдохнул с облегчением. Надо же, как гладко всё прошло.

— Заявление на развод подашь через госуслуги. Жду, — бросила она у двери. — И, Глеб… не суетись первые сутки. Это некрасиво.

Дверь закрылась. Он тут же позвонил матери.

— Ушла! Сама! Без единого скандала!

— Замечательно, — ровно ответила Лариса. — Сынок, купи завтра валерьянку. И что-нибудь посильнее, капель.

— Кому?! — засмеялся Глеб.

— Купи, говорю, — и она отключилась.

Звонок раздался в семь двадцать утра.

— Глеб Сергеевич, беда, — голос мастера был растерянный. — Станки не работают. Все.

— Перезагрузи.

— Сделал. Дважды. Выдаёт ошибку.

— Код какой?

— Один-четыреста-девять.

Глеб сел на кровати. Сон слетел, будто его сдёрнули за угол. Ошибка 1409 означала одно: управляющее программное обеспечение на станках отсутствует.

Через час он был в цеху. Десять машин стояли мёртвыми глыбами, рабочие бродили между ними, как люди на вокзале при отменённых поездах. Влетел Тимур — бледный, с трясущейся челюстью.

— Кто лазил в управление?! Кто?! — заорал он с порога.

— Никто, — мастер поднял руки. — Блок опломбирован. Пломбы целые, я проверял три раза.

— Пломбы целые, а программы нет! Это как?!

И тут Глеба накрыло пониманием, холодным и полным. Удалённый доступ. Она сама его когда-то настраивала, чтобы не бегать в цех по ночам.

— Это она, — сказал он глухо.

— Кто «она»?! — Тимур схватил его за плечо. — Твоя?! Твоя это сделала?!

— Виолетта.

— Звони! Немедленно звони!

Глеб набрал. Гудки, потом её голос — деловой, чуть отстранённый.

— Слушаю.

— Верни программу.

— Мне некогда, я на работе, — и короткие гудки.

Весь день они метались. Считали, звонили, писали. Официальная лицензия на десять машин выходила под сотню тысяч долларов единовременно, плюс годовые платежи. Тимур в отчаянии вытащил старый скачанный дистрибутив и залил его на один станок.

Через двенадцать минут зазвонил телефон. Представитель завода-изготовителя вежливо сообщил, что зафиксирована попытка установки неавторизованного программного обеспечения, что это нарушение договора, и что дальнейшие действия будут переданы юридической службе.

— Сноси! Сноси немедленно! — заорал Глеб.

Вечером они нашли Виолетту в кафе. Она ужинала — неспешно, с аппетитом, разрезая мясо аккуратными движениями. Двое мужчин подсели к её столику без приглашения.

— Ты хоть понимаешь, что это пахнет уголовным делом? — начал Глеб.

— Пахнет здесь только розмарином, — Виолетта отложила вилку. — Мальчики, давайте я объясню, чтобы вы не тратили нервы. Прошивки, которые вы использовали, Тимур скачал непонятно где. В исходном виде они не работали ни на одном вашем станке. Их переписала я. Мои алгоритмы, мои модули, моя редактура. Я их авторская правка.

— Это была помощь семье!

— Помощь оплаченная? — она приподняла бровь. — Договора нет, оплаты нет, авторские не переданы. Я забрала собственный труд. Претензий ко мне по закону нет. А вот к Тимуру — есть. И к тебе. Со стороны производителя.

Тимур открывал и закрывал рот, лицо у него стало серым.

— Ты змея, — прошипел он. — Ты нас всех подставила!

— Я вас девять лет подпирала, — Виолетта вернулась к ужину. — Никто не заметил. Зато стоило убрать подпорку — сразу видно, где несущая стена.

Телефон Тимура зазвонил. На экране высветилось «Отец». Он ответил, вжав голову в плечи.

— Да, пап… нет… я в курсе… — он покосился на Виолетту. — Нет. Не надо вмешиваться. Мы сами.

Он положил телефон на стол и уставился в скатерть.

— Умный мальчик, — заметила Виолетта. — Марат Ильдарович быстро выяснил бы, откуда у вас взялась дармовая прошивка.

— Это месть за развод? — Глеб почти шептал.

— Мне глубоко безразлично, с кем ты спишь, ешь и планируешь будущее, — она посмотрела на него прямо. — Ты свободный человек, поздравляю. Но моя работа стоит денег. Ты решил, что можно выкинуть меня, как отработанный резец, и оставить себе всё — стены, станки, репутацию. Так не бывает. За вход платят все, за выход — тем более.

Глеб засмеялся, но смех оборвался на середине.

— Я доедаю ужин, — Виолетта аккуратно промокнула губы салфеткой. — Потом ухожу. Дальше решайте сами. Или я звоню Марату Ильдаровичу и рассказываю, откуда взялись прошивки на его поручительских станках.

Тимур дёрнул Глеба за рукав и оттащил к колонне. Разговор вышел бурный, на низких срывающихся тонах; Виолетта их не слышала и слышать не желала. В голове у Глеба стучал счётчик: сто пятьдесят тысяч в день, лицензия ценой в квартиру ежегодно, штрафы, срыв контрактов.

Он вернулся к столику и сел.

— Согласен. Запускай станки.

— Хороший мальчик, — кивнула Виолетта. — Только последовательность обратная. Сначала квартира, потом станки. Завтра в девять у нотариуса.

В десять утра на руках у Виолетты была дарственная на квартиру и подписанное соглашение, по которому Глеб не претендует на имущество супруги при разводе. Нотариус говорила ровно, буднично, будто выдавала справку о погоде.

На улице Виолетта достала телефон, ввела длинный код и нажала «выполнить».

— Час на развёртывание, — сказала она. — Не звоните мне больше. Никогда.

Через час позвонил мастер: станки ожили, все десять, ошибок нет, линия пошла.

Но хорошо не было. Тот самый чужой дистрибутив, который Тимур в панике залил накануне, успел отправить отчёт в головной офис изготовителя. К обеду в почту пришло письмо: договор лизинга расторгается в одностороннем порядке. Перечислены серийные номера всех десяти машин. Требование — остановить оборудование, вернуть его поставщику либо выплатить штраф и полную остаточную стоимость единовременно.

— Мы же удалили! Мы удалили через двадцать минут! — кричал Тимур в трубку.

— Зафиксировано, — сухо ответили ему.

Вечером Марат вызвал обоих. Разговор шёл жёстко, коротко и без пауз. Он говорил сыну о том, что человек, который тащит краденое на миллионное оборудование, не имеет права называть себя хозяином дела. Он говорил Глебу о том, что мужчина, не сумевший по-человечески закончить брак, не сумеет закончить и год.

— Я поручился деньгами и именем, — сказал Марат в конце. — Имя вы мне уже подпортили. Деньги я вытаскивать не буду. Разгребайте.

Глеб приехал домой поздно ночью. Вставил ключ — тот не повернулся. Замок был другой.

Он нажал на звонок. Дверь открылась на цепочку, за ней стояла Виолетта.

— Квартира моя, — сказала она спокойно. — Дарственная зарегистрирована сегодня в девять сорок. За вещами приходи завтра с одиннадцати до двух, я всё сложила.

— Виолетта…

— Доброй ночи, — и дверь закрылась.

Глеб остался стоять на пустой площадке под жёлтой лампочкой. Родовое гнездо, дедовская двушка, толстые стены — всё это теперь было по ту сторону железного полотна. Станки работают, но пользоваться ими нельзя. Пени капают. Штраф выставлен. Заказы горят. Тимур винит его за то, что не смог развестись, как взрослый человек. Марат винит сына за краденую прошивку и обоих — за глупость.

Он спускался по лестнице и ругал не себя. Он ругал женщину, которая осталась с квартирой, пока он стоит на улице. Хапуга. Расчётливая. Девять лет прикидывалась своей.

На улице он долго стоял у машины, потом нехотя набрал номер матери.

— Я к тебе еду. Переночую.

— Валерьянку купил? — холодно спросила Лариса. — Я же говорила.

Он молчал. Теперь до него дошло, что это было не заботой. Это было предупреждением: Виолетта не простит циничного развода, сделанного через плечо, между делом, с кукишем вместо разговора.

— Приезжай, — сказала мать и положила трубку.

Глеб сел за руль. Ещё день, максимум два — и всё рухнет: станки уедут, долг останется, дело закончится. И виноват в этом будет он один.

КОНЕЦ