Родион Тимофеевич сидел в кресле, вытянув ногу в жёстком ортезе, и смотрел на племянницу с выражением человека, который заранее знает ответ и просто ждёт, когда собеседник устанет сопротивляться. Костыль стоял рядом, прислонённый к подлокотнику, как трость обедневшего князя. На журнальном столике лежала распечатка отгрузок за квартал, придавленная банкой с шурупами.
— Даш, ты дослушай, — сказал он. — Я же не милостыню прошу. Я тебе предприятие предлагаю.
— Ты мне гирю предлагаешь. С надписью «клеёный брус».
— Гиря приносит два с половиной миллиона в квартал. Покажи мне вторую такую гирю.
Она стояла посреди комнаты, скрестив руки, и злилась. Злилась на его сломанное бедро, на его самонадеянность, на его манеру рулить в дождь по мокрой грунтовке со скоростью восемьдесят, будто ему двадцать пять, а не пятьдесят четыре.
— Ты сам виноват, — сказала она. — Ты вылетел на обочину, потому что торопился. Никто тебя не подрезал, я читала протокол.
— Виноват, — легко согласился дядя. — И что теперь? Мне лечь и ждать, пока цех растащат по гвоздику?
— У тебя есть начальник производства.
— У меня есть Егор Лукич, который умеет строгать ламели и не умеет считать. Он мне на прошлой неделе отгрузил партию без предоплаты, потому что заказчик «нормальный мужик и обещал». Я тебя умоляю.
Даша прошлась по комнате, пнув взглядом коробку с образцами древесины. Она знала это производство наизусть — не по бумагам, а руками. Приезжала по выходным, ковырялась в сортировке, вела дядины таблицы, спорила с ним про клей и про режимы сушки — из чистого интереса, из азарта, потому что ей нравилось, как из корявой доски получается ровная балка.
— Дядь Родь, у меня работа есть.
— Работа, — фыркнул он. — Ты составляешь колеры на лакокрасочном. Мешаешь пигменты по чужим рецептурам девять лет.
— И получаю стабильно. Каждое пятнадцатое и тридцатое.
— И скучаешь так, что у тебя лицо кислое, как недобродившая брага. Я же вижу, ты у меня в цеху оживаешь. Тебе интересно, когда пресс гудит.
— Интересно смотреть, как чужой пресс гудит, — отрезала она. — А отвечать за него — это другая история.
— Вот и отвечай. Я рядом. Я не умер, я всего лишь хромой.
— Ты хромой ровно до того момента, пока тебе не разонравится, как я веду дела. Потом ты приковыляешь и начнёшь при мужиках объяснять, что племянница дура.
— Не начну.
— Начнёшь.
— Даша. — Он подался вперёд, и ортез скрипнул. — Я не хочу чужого человека в управлении. Чужой поставит своих, распилит под себя и уйдёт с базой клиентов. Ты хваткая. Ты злая в хорошем смысле. Ты умеешь сказать «нет» и не покраснеть.
Она молчала. Он воспринял молчание как трещину в стене и надавил в неё пальцем.
— Оклад назначишь сама. Плюс процент от чистой. Доверенность у нотариуса. Печать, банк, подписи — всё на тебя.
— А юридически?
— Юридически владелец я. Ответственность за долги — на мне и на юрлице. Ты наёмный директор с хорошей зарплатой. Тебя даже разорить нельзя, ты не собственник.
— Утешил.
— Я не утешаю, я условия называю. — Дядя откинулся в кресле. — Даш, эта пилорама подняла меня из ямы. Двадцать лет назад я на кредитной ленточной пиле в мороз доски пилил в рукавицах с дырками. Сейчас у меня трёшка, дача в двести квадратов и машина, которую я, дурак, разложил. Всё это дал цех. Не гороскоп и не тётя из мэрии.
— Красивая речь. Отрепетировал?
— Час репетировал, пока ты ехала. — Он даже не улыбнулся. — Подумай два дня. Больше не дам, у меня заказы висят.
Даша вышла во двор, села в машину и минуту сидела, глядя в приборную панель. Внутри ворочалось что-то тяжёлое и злое — не страх, а раздражение на саму себя: она уже понимала, что хочет согласиться, и от этого злилась ещё сильнее.
Ехала домой быстро, перестраивалась резко, один раз рявкнула сигналом на мужика, который вылез из второго ряда. Всю дорогу подбирала слова, которыми объяснит мужу. Слова получались хорошие, ровные, взрослые.
Артём лежал на диване в позе человека, у которого позади смена по оценке чужого барахла в ломбарде. Он весь день смотрел через лупу на золото, на телефоны, на чужие обручальные кольца, и приходил домой с выражением лица оценщика, которому весь мир принесли на комиссию.
— О, явилась, — сказал он вместо приветствия. — Мать звонила. Три раза.
— И?
— Ей воду на даче отрубили. Соседи скинулись на насос, а её не позвали. Она в бешенстве.
— Сочувствую.
— Даш, ну не так же. Она там одна, у неё грядки, у неё смородина. Ей шланг таскать от колодца сорок метров.
Даша сняла куртку и повесила её в шкаф очень аккуратно, потому что руки хотели швырнуть.
— Артём, я слушала про смородину в прошлый вторник. И про то, что забор соседи сдвинули на тридцать сантиметров. И про то, что дачное правление ворует.
— Оно и ворует.
— Пусть ворует. Мне нужно с тобой поговорить, и не про насос.
— Ну говори, — сказал он, не убирая телефон.
— Дядя предлагает мне возглавить производство. Клеёный брус, цех, сорок два человека. Директором. С доверенностью.
Он засмеялся. Не удивился, не переспросил — сразу засмеялся, и это был самый короткий путь к тому, чтобы вечер закончился плохо.
— Тебе? Директором?
— Мне. Директором.
— Даша, ты в этом дундук. Ты пигменты по граммам развешиваешь. Какой цех, ты соображаешь вообще?
— Я в этом цеху три года по выходным работала бесплатно.
— Ты там в тетрадочку писала. Это как в детстве в магазин играть.
Она стояла и смотрела на него сверху вниз. Он лежал и смотрел на неё снизу вверх, и обоим положение нравилось всё меньше.
— Тётрадочка называется управленческий учёт, — сказала Даша ровно. — Я по этой тетрадочке нашла ему сто восемьдесят тысяч утечки в месяц на браке ламелей.
— Ой, боже. Нашла она.
— Нашла я.
— И что, тебе за это медаль? Даш, там мужики. Сорок мужиков со стружкой в ушах. Они тебя сожрут и косточки в опилки закатают.
— Ты их видел хоть раз?
— А зачем мне их видеть? Я и так знаю. Дядя твой сам такой же — придёт, руки в мозолях, ботинки в смоле, сядет и рассуждает про экономику. Пилорамщик.
— Пилорамщик, — повторила она. — У пилорамщика трёшка, дача и была машина без кредита. У тебя кредит на машину, которую ты взял, потому что «мужику стыдно на старой».
— Не переводи стрелки.
— Я не перевожу. Я цены сравниваю. Профессия у меня такая — сравнивать оттенки. Твой оттенок — блёклый.
Артём сел. Лицо у него сделалось узкое, злое, губы поджались.
— То есть я нищий, да? Красиво.
— Ты не нищий. Ты человек, который смеётся над тем, кто зарабатывает больше него в шесть раз. Это называется по-другому.
— Как?
— Некрасиво называется.
— Даш, я тебя предупреждаю. — Он поднялся. — Если ты в это влезешь, я против. Категорически. У нас кредит, у нас планы. Если у тебя не пойдёт, кто платить будет?
И вот тут её отпустило. Раздражение, копившееся два часа у дяди и весь вечер здесь, сложилось в короткое злое решение.
— Знаешь что? Я соглашусь.
— Что?
— Я соглашусь. Завтра позвоню дяде и скажу «да».
— Ты назло говоришь!
— Назло. И по делу. Второе важнее.
Он ходил по комнате, разводя руками, как человек, у которого отобрали пульт.
— А кредит?!
— Ты брал машину себе. Ты рассчитывал на себя. Вот и рассчитывай дальше.
— Мы семья вообще-то!
— Семья — это когда мне говорят «попробуй, я подстрахую». А не «ты дундук».
Артём схватил куртку, влез в ботинки и вышел, дёрнув дверь. Даша осталась одна и минут пять стояла посреди комнаты, разжимая и сжимая кулаки. Потом достала телефон и написала дяде одно слово: «Согласна».
Иван держал контору по перепродаже промышленного оборудования — привозил из-под Кирова разобранные станки, мыл, красил, перепродавал. У него была привычка слушать чужие беды с калькулятором в голове.
Они сидели в кафе у автомойки, и Артём выкладывал свою обиду ровно и подробно, как товар на витрину.
— Иван, она с ума сошла. Реально. Директором на лесопилку.
— Клеёный брус? — уточнил Иван.
— Ну да, дядькино хозяйство.
— Погоди. Сушильные камеры есть?
— Откуда я знаю. Есть какие-то сараи.
— Пресс?
— Пресс есть, она про него говорила. Гудит там что-то.
— Четырёхсторонник? Линия сращивания?
— Иван, ты издеваешься?
— Я уточняю. — Иван отставил стакан. — Сколько человек?
— Сорок с чем-то.
— Заказы есть?
— Говорит, есть. Дома какие-то, ресторан.
Иван откинулся на спинку и посмотрел на друга как на человека, который принёс в ломбард золотую цепь и требует за неё цену бижутерии.
— Тём. Ты понимаешь, что твоя жена выиграла в лотерею?
— Чего?
— Того. Чтобы такое собрать с нуля, нужно три вещи. Деньги — минимум двадцать пять миллионов на оборудование и оборотку. Коллектив — сорок человек, которые умеют работать, а не изображать. И ниша — заказчики, которые уже знают, куда звонить.
— И?
— И всё это ей отдают в руки. Просто так. С доверенностью и с дядькой на подхвате.
***
Артём молчал. Он умел оценивать золото на глаз, а тут ему показали слиток, который он час назад назвал стружкой.
— Ты сам-то полез бы? — спросил он хмуро.
— Я бы на коленях пополз. Только меня не зовут, у меня фамилия не та.
— Она же баба.
— Тём, я тебя очень люблю, но ты сейчас говоришь как человек, который сам ничего не поднял и потому уверен, что и другие не смогут.
***
— Мужики её сожрут.
— Может, сожрут. А может, она их построит. У неё характер есть?
— Есть, — буркнул Артём. — Ещё какой.
— Ну вот. — Иван постучал пальцем по столу. — Я тебе как барыга скажу: если через год у неё цех будет работать, ты будешь мужем женщины с оборотом. А если ты её сейчас в это не пустишь, будешь мужем женщины, которая тебе это до пенсии припоминать станет.
Артём вышел на улицу и стоял, застёгивая куртку. Слова друга кололи неприятно и точно, как игла в подушечку пальца. Он вдруг увидел не «сарай со стружкой», а деньги — конкретные, живые, с нулями.
И тут же вслед за деньгами пришла вторая мысль, липкая и мерзкая: сорок мужиков. Егор Лукич этот. Водители. Монтажники. Она там будет с утра до ночи, в куртке и с рацией, а он дома с телевизором.
Домой он не поехал. Поехал к матери.
Зоя Павловна отработала двадцать восемь лет на арматурном заводе, прошла путь от контролёра до бригадира и знала про мужской коллектив всё, что можно узнать без диплома психолога. Она выслушала сына не перебивая, что случалось с ней редко.
— Директором, значит, — сказала она наконец.
— Директором. Мам… мать, ну ты представь.
— Я представляю лучше тебя. — Она поправила скатерть. — Я двенадцать лет бригадой командовала. Знаешь, что там надо?
— Что?
— Железной бабой стать. Чтобы голос не дрожал, чтоб слово поперёк — и сразу лишение премии. Иначе не выживешь.
— Ну вот я и говорю…
— Да ты не то говоришь. — Зоя Павловна прищурилась. — Ты про мужиков боишься. Что найдёт себе кого. Дурак.
— А что не так?
— Не то страшно. Страшно, что она железной станет. А если она железная — ты кто будешь при ней? Тряпка. Подкаблучник. Будешь ей ботинки к двери подавать и спрашивать разрешения на пиво.
Артём молчал. Мысль была настолько неприятной и настолько точной, что спорить не хотелось.
— И что делать? — спросил он.
— Думать. — Мать поджала губы. — Деньги-то хорошие будут?
— Иван говорит, очень.
— Деньги — это правильно. Деньги в семье лишними не бывают. Значит, пусть идёт. Только надо подстраховаться.
— Как?
— А вот это, Тёмочка, я подумаю. Иди домой, не сиди тут до ночи.
Артём ушёл. Зоя Павловна посидела ещё минут двадцать, покачивая ногой в тапке, и набрала невестку. Голос у неё был бархатный, как обивка на кресле в поликлинике.
— Дашенька, здравствуй. Не отвлекаю?
— Здравствуйте, Зоя Павловна. Не отвлекаете.
— Мне Артёмка рассказал про твоё повышение. Ты, конечно, молодец у нас. Такая ответственность.
— Спасибо.
— Только я, знаешь, всю ночь не сомкну глаз теперь. Тревожно.
— Из-за чего?
— Ну как. Производство — оно ведь как? Сегодня заказы, завтра нет заказов. А зарплату людям плати. А если поставщик подведёт? А если налоговая придёт? С тебя же спросят, ты директор.
— Я наёмный директор. Ответственность у собственника.
— Дашенька, ты наивная. — Свекровь вздохнула так, что было слышно скрип стула. — Придут кредиторы, и им всё равно, кто наёмный. Опишут имущество. Квартиру твою опишут.
— Квартира…
— Вот! — обрадовалась Зоя Павловна, будто угадала букву в кроссворде. — И правильно. Значит, надо квартиру обезопасить. Ты вот что: отпиши её на Артёмку. Он мужчина, он в бизнесе не участвует, к нему претензий не будет.
Даша молчала ровно три секунды.
— На Артёма.
— Ну да. Хотя… — Свекровь заторопилась, услышав в паузе что-то неприятное. — Хотя нет, знаешь, не надо на него. Он же муж, а мало ли, вдруг у вас… ну, всякое бывает. Тогда квартира в общем разделе окажется. Лучше на меня оформи.
— На вас.
— На меня. Я старушка, с меня взятки гладки. Полежит у бабушки бумажка, а потом обратно перепишем. Я же вам добра хочу.
— Зоя Павловна, — сказала Даша ласково, — вы меня прямо растрогали. Столько заботы.
— Так а как же. Ты мне как дочь.
— Спасибо большое за поддержку. Я подумаю.
— Подумай, Дашенька, подумай. Только не тяни.
Даша положила телефон на стол и посмотрела на него с брезгливостью, будто на таракана, который заполз в чистый ящик. Сомнения у неё и без свекрови были — про цех, про дядины старые долги, про сорок человек, которых надо кормить каждое пятнадцатое. Но теперь к сомнениям добавилась злость, а злость у неё всегда работала как ускоритель.
Дядя позвонил на следующий вечер. Голос был будничный, деловой, без старческого нытья — он это умел.
— Даш, я не давлю.
— Ты давишь.
— Давлю, — согласился он. — Слушай, я тут лежу и думаю. Ко мне же сватался один, из Демидовских, помнишь? Хочет управляющим зайти.
— Помню. Скользкий.
— Скользкий. Он мне цех за год выпотрошит и уйдёт с базой. Я не хочу чужого.
— А я не хочу подвести тебя.
— А ты не подведёшь. — Он помолчал. — Даш, ты у меня в цеху с двадцати трёх лет крутишься. Ты Лукича знаешь, ты Славку-сушильщика знаешь, ты по сучкам сортировку лучше меня видишь. Что тебя пугает?
— Теория и реальность — это две штуки, которые никогда не совпадают.
— Не совпадают, — легко подтвердил дядя. — Поэтому я и говорю: я рядом. Телефон работает круглосуточно. Ошибёшься — вместе разгребём.
— А если люди не примут?
— Не примут — сломаешь. По-другому там не бывает.
Артём вернулся домой поздно, с пакетом апельсинов, которые в этом доме никто не ел. Он поставил пакет на стол и сказал так, будто всю жизнь мечтал именно об этом:
— Даш, я подумал. Иди.
— Что?
— Иди директором. Я тебя поддерживаю.
Она посмотрела на него так, как смотрят на прибор, который вчера показывал одно, а сегодня — противоположное, и вроде не ломался.
— Вчера я была дундук.
— Вчера я вспылил. Испугался за нас. — Он развёл руками. — Иван мне мозги вправил. Даш, там же перспектива. Реальная.
— Перспектива, — повторила она.
— Ну да. И вообще, ты умная. Ты справишься.
— Спасибо, — сказала Даша сухо. — Я уже согласилась. Вчера.
Он моргнул. Секунду в его лице что-то дёрнулось — не обида, а быстрый расчёт, как у человека за прилавком ломбарда, который пересчитывает вес. Потом он улыбнулся и полез обниматься.
Первые три месяца в цеху были похожи на драку в тесном коридоре.
Егор Лукич, начальник производства, шестьдесят два года, руки как корни, встретил её словами:
— Дарь Сергевна, вы не обижайтесь, но я под бабой не ходил ни разу.
— Значит, попробуете новое, — ответила она. — В вашем возрасте полезно.
— Родион Тимофеич бы так не сказал.
— Родион Тимофеевич лежит с железкой в бедре. Поэтому говорю я.
Через неделю она остановила отгрузку без предоплаты, и Лукич орал в кабинете так, что дребезжали жалюзи.
— Это Валерка! Он двенадцать лет берёт! Он честный!
— Он честный на сто восемьдесят тысяч просрочки. Я подняла историю.
— Он отдаст!
— Отдаст — отгрузим. Не отдаст — не отгрузим. Всё, дальше не спорим.
— Да я…
— Егор Лукич, — сказала она, не повышая голоса. — Ещё раз крикнете на меня — пойдёте мастером участка. Место мастера свободно, оклад ниже на тридцать процентов.
Он ушёл, хлопнув дверью. Вечером позвонил дяде жаловаться, а дядя, лёжа дома с ортезом, сказал ровно то, что должен был сказать:
— Лукич, она директор. Я подписал доверенность. Всё, что она решает — решаю я.
— Родион Тимофеич, да она же…
— Она же права. Ты Валерке в прошлом году полтора миллиона отгрузил под честное слово, я до сих пор половину сужусь. Работай.
Это была ломка, а не притирка. Даша знала психологию производства: сначала тебя проверяют на слабину, потом на несправедливость, потом на глупость. Она выдержала все три экзамена, кого-то уволила, кого-то подняла в должности, двоим повысила зарплату публично.
К зиме сбоев по выплатам не было ни разу. Она перекроила закупку сырья, переговорила напрямую с двумя лесхозами и выбила отсрочку. Отсортировала брак — оказалось, что треть его создавалась на этапе сушки, потому что режим держали «на глазок».
— Славик, — сказала она сушильщику, — влажность на выходе восемь-двенадцать. Не «примерно», а по прибору.
— Да я и так чувствую.
— Чувствуй сколько угодно. Записывай по прибору. Иначе твои чувства стоят мне шестьсот тысяч в квартал.
Через полгода цех вышел на новый уровень: пошли крупные заказы, каркасы под кафе, гостевые дома, беседки под ключ. Даша похудела на шесть килограммов, научилась спать по пять часов и говорить «нет» без объяснений.
Дома она рассказывала мужу всё — про заказчиков, про маржу, про то, сколько ушло на новый строгальный станок и сколько осталось на счету. Артём слушал внимательно, кивал, задавал уточняющие вопросы.
Ей казалось, что он гордится. Ему казалось, что он считает.
Заказ на ресторан «Терем» она вела сама, семь месяцев. Триста двадцать кубов бруса, сложный узел на второй этаж, монтажники с юга, авторский надзор и заказчик, который менял решения дважды в неделю.
Сдали в пятницу. Подписали акты в субботу утром, и Даша впервые за долгое… — нет, просто она приехала домой в одиннадцать утра, разделась и легла спать так, как спят люди, дотащившие мешок до вершины.
Проснулась она в три от голосов. В квартире говорили негромко, но с той особенной уверенностью, с какой говорят люди, считающие, что в доме никого нет.
— …машина её на кого?
— На фирму, мать. Служебная.
— Плохо. А деньги?
— На карту падает оклад. Плюс премии, плюс процент. За «Терем» ей должны прилично отсыпать.
— Сколько?
— Ну, минимум восемьсот. Может, миллион.
Зоя Павловна помолчала, и в этом молчании было слышно, как в её голове щёлкают счёты.
— Тёмочка, надо действовать. Она уже забурела. Ты видел, как она с тобой разговаривает?
— Видел.
— Так вот пока она не совсем от рук отбилась, надо квартиру решать.
— Квартира материнская, по дарственной. Не делится.
— А если она её продаст и купит другую? Тогда это уже совместное, там половина твоя.
— И как я её заставлю продать?
— А ты подведи. — Голос свекрови стал деловитым, будто она диктовала рецепт заготовок. — Скажи: давай квартиру побольше, вы люди уважаемые, директор всё-таки, а живёте в двушке. Она клюнет, у неё сейчас гонор.
— А бизнес?
— Бизнес хуже. Бизнес дядькин.
— Дядька после аварии сдал сильно. Ходит с палкой, на цех приезжает раз в две недели.
— Вот. — Зоя Павловна цокнула языком. — Значит, надо, чтобы он на тебя доверенность переписал. Или хоть на вас двоих. Ты подкатись к нему по-родственному. Ты же мужчина, ты в семье главный.
— Он меня терпеть не может.
— А ты подмажься. Дров привези, лекарства. Старики на это ведутся. И намекни: Даша, мол, устала, срывается, нервная стала, женское дело — не тянуть такое. Пусть он засомневается.
— А если она узнает?
— А что она сделает? — Свекровь усмехнулась. — Она без тебя никто. Баба одна, тридцать четыре года, в стружке по уши. Куда она денется, Тёмочка? Вот увидишь, ещё сама попросит: возьми, дорогой, порули.
В спальне Даша сидела на кровати и слушала. Кожа на лице стянулась, как от мороза, а руки были совершенно спокойны.
Она протянула ладонь к тумбочке, взяла телефон, включила диктофон и положила аппарат на край кровати микрофоном к двери. Красная точка тихо поползла по экрану.
За дверью продолжали.
— А если она упрётся?
— Не упрётся. Ты ей сцену устрой пару раз, поплачься, что тебя унизили. Женщины на вину хорошо ловятся. И главное — не тяни. Год-два, и она такая станет, что не подступишься.
— Мать, а квартиру-то на кого писать, если получится?
— На меня, конечно. Ты человек молодой, у тебя гормоны, ты завтра другую приведёшь и всё ей отдашь. А у бабушки сохранно будет.
— Ну ты даёшь.
— Я не даю, я думаю. Кто-то же должен.
Даша встала, надела халат, взяла с полки первую попавшуюся книгу и села в кресло у окна. Телефон положила на подлокотник, экраном вверх, запись шла.
Дверь спальни открылась. Артём сделал шаг и застыл — рука ещё на ручке, лицо вытянулось, как у человека, который в собственном подъезде наступил на кошку.
— Ты… дома?
— Дома, — сказала Даша, переворачивая страницу. — Не отвлекайтесь. Делите дальше. Я не мешаю.
— Даш, ты чего…
— Я слушаю. Очень познавательно. Особенно про «женщины хорошо ловятся на вину».
В дверном проёме показалась Зоя Павловна. Она увидела невестку в кресле, и её лицо стало серым, как грунтовка.
— Дашенька…
— Зоя Павловна, — Даша закрыла книгу, — я всё поняла. Спасибо. Слова не нужны, вы уже всё сказали, я даже уточнять не буду.
— Ты не так поняла!
— Я так поняла. У вас теперь один маршрут — за дверь.
Артём заговорил быстро, торопливо, глотая окончания:
— Даш, это шутка была! Мы разыгрывали! Я знал, что ты дома, я твою куртку видел в прихожей, вот мы и…
Договорить он не успел. Даша поднялась, сделала два шага и коротко ударила его в солнечное сплетение — сильно, точно, как учили на курсах, куда она ходила три зимы подряд, чтобы не сойти с ума от работы.
Артём сложился пополам, издав звук спущенного мяча, и осел на пол у косяка.
Зоя Павловна завизжала так, что где-то за стеной звякнула люстра.
— Убивают! Сына убивают! Ты! Ты кто такая вообще!
— Я хозяйка этой квартиры, — сказала Даша. — Уходите. Прямо сейчас. Иначе я вас за волосы выведу до лифта, а мне это сейчас будет даже приятно.
— Да ты… — Свекровь задохнулась от того, что с ней разговаривали, как с попрошайкой у магазина. — Ты зажралась! Обабилась там со своими мужиками! Ты небось с ними и спишь, все сорок в очередь, поэтому и денег полно!
Пощёчина получилась звонкая. Зоя Павловна отлетела к стене, схватившись за щёку, и замолчала так резко, будто у неё выдернули провод.
— Я не буду терпеть в свой адрес такое, — сказала Даша. — Ни от вас, ни от кого. Пошла ВОН!
Свекровь схватила сумку, путаясь в ремешке, и вышла в коридор боком, не поворачиваясь спиной. У двери обернулась, набрала воздуха — и не сказала ничего. Дверь стукнула.
Артём поднялся, держась за живот, и дышал ртом. Он был зол — не испуган, а именно зол, как человек, у которого сорвалась сделка.
— Ты меня ударила.
— Ударила.
— И мать ударила.
— Ударила.
— Ты понимаешь, что ты вообще… — Он выпрямился. — Да, стала ты бабой. Жадной, наглой. У тебя деньги, машина, тряпки твои эти, куртка за сорок тысяч. А я кто? Я нищий при тебе!
— А кто тебе мешает зарабатывать?
— Ну не у всех же дядя с пилорамой!
— У тебя есть руки, голова и восемь лет опыта оценки. Иван тебе предлагал в прошлом году идти к нему на закупку станков. Почему не пошёл?
— Там мотаться надо!
— А что мешало открыть свою точку? Ты сам говорил, что знаешь рынок лучше начальника.
— Денег нет!
— Я предлагала дать. Триста тысяч, без процентов. Ты сказал, что тебе не нужны подачки. Помнишь?
Артём молчал. Каждый вопрос попадал в пустое место, и от этой пустоты внутри у него делалось только хуже.
— Что молчишь?
— Ты специально, да? Допрос устроила?
— Я предлагаю тебе назвать хоть одну причину, кроме лени. Одну.
Он не назвал. Он открыл было рот, но вместо ответа выдал:
— Ты меня унижаешь.
— Нет. Я перечисляю факты. Это разные операции.
Даша прошла мимо него в коридор и распахнула шкаф.
— Слушай сюда, мой хороший. Квартиру ты не получишь — она моей матери, в браке не приобреталась. Бизнес ты не получишь — он дядин, я там наёмный сотрудник с окладом. Машина служебная, оформлена на фирму. Всё, что у тебя есть общего со мной, — это кредит на твой автомобиль. Он твой целиком.
— Даш…
— Поэтому сейчас ты собираешь вещи и уходишь.
Он попробовал ещё раз — зашёл с другой стороны, мягко, почти нежно:
— Даш, ну ты сама виновата. Ты в последнее время такая занятая, я тебя не вижу. Я матери просто пожаловался, а она понесла. Мы ничего не собирались у тебя забирать, ты не так услышала.
Даша молча подняла телефон, повернула экраном к нему. Красная точка мигала. Таймер показывал двадцать две минуты семнадцать секунд.
Артём смотрел на цифры, и лицо у него менялось медленно, как древесина под морилкой.
— Ты записывала.
— Записывала.
— То есть ты сидела и специально ждала. Ты меня спровоцировала. Ты хотела меня выставить, вот и подстроила всё!
— Я спала, — сказала Даша. — Двое суток на объекте, приехала и легла. А ты привёл мать делить моё имущество в моей квартире. Но да, конечно, виновата я.
— А что мне было делать?!
— Не приводить. Вопрос простой: ты собираешься или пойдёшь босиком?
Тут он сорвался. Заорал, размахивая руками, ходя по коридору взад-вперёд.
— Ты не жена! Ты мужик в юбке! Тебе надо было каску купить и в цех переехать! Ты дома-то была последний раз когда?! Ты про свои ламели больше знаешь, чем про меня! Ты бесчувственная, ты железка, ты как твой дядька — руки в смоле, душа в опилках!
Даша слушала вполуха. Она достала из-под раковины рулон мусорных пакетов, оторвала первый, встряхнула его и пошла к шкафу.
— Ты что делаешь?!
— Собираю тебя. — Она сгребла с полки стопку футболок и опустила в пакет. — Ты говоришь, я тебе жизнь испортила, вот и не буду портить дальше.
— Прекрати немедленно!
— Свитера твои. Три штуки.
— Даша!
— Спортивный костюм. Кроссовки. Кроссовки вторые. Кроссовки третьи — вот на что у тебя деньги были, оказывается.
Он стоял и смотрел, как она работает — быстро, без истерики, с деловой сноровкой человека, который умеет паковать партию к отгрузке. И это бесило.
— Ты даже поговорить не хочешь!
— Не хочу.
— Я же живой человек! Я ошибся! Мать надавила!
— Твоей матери шестьдесят один. Тебе тридцать восемь.
— Ты вообще меня не слышишь!
— Я слышала. Двадцать две минуты. Мне хватило.
Пакеты выстраивались в коридоре, как мешки с цементом на объекте. Первый, второй, третий. Куртки, бритва, зарядки, лупа в футляре, ремни, две гантели, коробка с зажигалками, которые он зачем-то коллекционировал.
Шестой пакет она вынесла молча. Артём попытался схватить её за локоть — она посмотрела, и он руку убрал.
— Ты пожалеешь, что…
— Не начинай. Ещё четыре пакета, и ты свободен.
Через десять минут в коридоре стояло десять мешков. Даша вытерла ладони о халат, взяла телефон и вызвала грузовое такси.
— Машина через двенадцать минут, — сообщила она. — Успеешь одеться.
— Ты серьёзно вот так? После шести лет?
— После двадцати двух минут.
— Это была ерунда! Разговор!
— Это был план. Разговор — это когда обсуждают. План — это когда распределяют роли и решают, на кого оформлять квартиру.
Он оделся. Постоял, зашнуровывая ботинки медленно, ожидая, что она передумает, скажет хоть слово, задержит.
— Даш.
— Что?
— Ты не хочешь ничего сказать?
— Хочу. Останься хоть напоследок мужиком. Донеси мешки сам и не звони мне. От меня ты не получишь ничего — ни квартиры, ни денег, ни доли. Юрист у меня хороший, а запись я сохранила в облаке.
Домофон пискнул. Внизу ждала «газель».
Артём взял два мешка, повернулся и произнёс, глядя ей в переносицу:
— Проклинаю тот день, когда с тобой связался.
— Взаимно, — сказала Даша и открыла ему дверь пошире.
Он таскал мешки четыре ходки, и с каждой ходкой злость в нём набухала всё сильнее, потому что она даже не вышла на лестничную площадку.
У матери в прихожей мешки заняли всё свободное место. Артём протиснулся боком, зацепив вешалку, и с размаху пнул ближайший пакет.
Внутри звякнуло и коротко хрустнуло — лопнул футляр с лупой и, кажется, треснуло стекло от рамки с его дипломом об аттестации оценщика.
— Ой, Тёмочка! — Зоя Павловна выскочила из комнаты, прижимая к щеке полотенце с холодной водой. — Ой, что же это делается!
— Не начинай.
— Она на меня руку подняла! Мне! Я на заводе двадцать восемь лет, меня начальник цеха по имени-отчеству звал, а эта…
— Мать.
— Зажралась она! Денег хапнула и всё, муж не нужен! Значит, есть другой, я тебе точно говорю. Просто так баба мужа не выгоняет, значит, приготовлено местечко!
— Мать, помолчи.
— Ты у неё ещё половину отсудишь! Мы юриста найдём! Она в браке эти деньги зарабатывала, значит, половина твоя!
— Оклад её она тратила на нас обоих. А квартира не делится, я узнавал.
— Так найдём как! Люди же как-то делают!
Артём молча прошёл в маленькую комнату, где стоял его старый диван — тот самый, детский, с продавленной серединой и жёстким подлокотником. Закрыл дверь. Лёг, не разбирая, и уставился в потолок.
За стеной мать продолжала говорить сама с собой, громко и обиженно, перечисляя все грехи невестки с самого знакомства.
Он лежал и думал.
Думал не о том, что это она пришла к ним домой и первая сказала слово «квартира». Не о том, что он согласно кивал и уточнял суммы. Не о том, что он полгода носил жене чужие мысли, как приказчик носит хозяину чужой товар.
Он думал: почему она была дома? Почему не на работе, она же всегда на работе. Почему не заглянул в спальню. Почему не вышла сразу, а слушала, как последняя. Почему записала. Почему не вошла в положение. Почему сразу драться, а не поговорить. Почему мать ударила.
Как ни поворачивал он эту историю, виноватой в ней получалась только жена. Это было удобно и почти не жгло.
Даша сидела на полу у открытого шкафа и смотрела на пустые полки.
Шесть лет уместились в десять мешков и сорок минут. Вешалки болтались голые, на нижней полке остался засохший тюбик его крема для обуви и один шнурок.
Она честно спросила себя: любила ли. Ответ был — да. Любила, кормила, возила его мать в поликлинику, покупала ему рубашки на два размера свободнее, потому что он не признавал, что поправился.
Телефон завибрировал. Дядя.
— Даш? Ты чего трубку в обед не брала?
— Спала. Мы «Терем» сдали.
— Знаю, мне заказчик звонил, хвалил тебя минут десять. Просил передать, что весной у него вторая очередь, беседочный комплекс.
— Хорошо. Посчитаем.
— Ты чего голос такой? Случилось что?
— Я мужа выгнала.
Дядя помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, который не любит лишних слов.
— Насовсем?
— Насовсем.
— За дело?
— Он с матерью планировал, как забрать у меня квартиру и подвести тебя к тому, чтобы ты переписал доверенность на него.
— Ага, — сказал дядя. — Значит, за дело.
— Ты даже не спросишь подробности?
— А зачем? Ты не из тех, кто выгоняет по настроению. — Он крякнул, устраиваясь поудобнее. — Запись есть?
— Двадцать две минуты.
— Умница. Пришли мне копию. Если он ко мне сунется с дровами и жалостливыми глазами, я ему её включу с порога.
— Дядь Родь.
— Что?
— Спасибо.
— Слушай, — сказал он вдруг, — а поехали в понедельник в лесхоз. Там новый директор, надо ему в глаза посмотреть.
— Ты же ходишь через раз.
— Через раз хожу, зато сижу отлично. Заодно посмотришь, как я торгуюсь. Мне до старости ещё далеко, я тебя ещё переживу на переговорах.
— Договорились.
— И вот что. — Он помолчал. — Ты по нему не убивайся. Он тебя не в спину даже ударил. Он тебя оценивал, как в своём ломбарде: сколько дадут, если сдать.
Даша положила телефон рядом. Встала, закрыла шкаф и постояла, положив ладонь на дверцу.
Обидно было — не за него, а за потраченные годы, за рубашки на два размера свободнее и за поездки в поликлинику. Но злость к вечеру села, как пена в ведре, и снизу оказалось что-то очень простое и твёрдое.
Она защитила своё. И дядино. И сорок два человека, которым пятнадцатого числа нужны деньги.
В понедельник в семь двадцать утра она стояла в цеху, в куртке с логотипом предприятия, и слушала Егора Лукича.
— Дарь Сергевна, на прессе третья секция греет неровно. Термопара врёт.
— Меняем сегодня. Заказывай две, вторую в запас.
— Дорого выйдет.
— Простой суток дороже. Что ещё?
— Славка просится в отпуск на неделю.
— Пусть напишет. Найдёт себе замену из вторых рук — отпущу, не найдёт — пойдёт после отгрузки.
Лукич кивнул и вдруг сказал, глядя куда-то в сторону, на штабель ламелей:
— Дарь Сергевна, вы это… нормально всё?
— Нормально.
— Ну и хорошо. — Он потоптался. — А то мужики говорят, вы вчера всю смену тут были и лица на вас нет.
— Мужики пусть работают, а не физиономии изучают.
— Так они и работают. Просто волнуются. — Он хмыкнул. — Мы же тут, знаете, как… привыкли уже.
Даша посмотрела на него — на этого шестидесятидвухлетнего упрямца, который год назад заявил, что под бабой не ходил.
— Егор Лукич.
— А?
— Идите работайте. И передайте, что за «Терем» будет премия. Всем, кто на нём стоял.
— Вот это по-нашему, — сказал он и пошёл к линии, на ходу уже крича кому-то, чтобы убрали обрезки с прохода.
Она осталась стоять посреди цеха, где гудел пресс, и впустила в себя простую мысль: она на своём месте. Наконец-то и надолго.
Артём позвонил через одиннадцать дней. Голос был бодрый, репетированный.
— Даш, привет. Слушай, нам надо встретиться, поговорить по-человечески.
— Не надо.
— Я был неправ. Мать меня накрутила, ты же её знаешь.
— Знаю.
— Давай… ну, я приеду вечером, посидим.
— Артём, у меня в семь совещание по объекту в Заречье. В девять я сплю. Приезжать некуда — я замок сменила в тот же день.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А мои вещи?
— Все десять мешков ты вынес сам, лично. Или ты хотел одиннадцатый?
Он помолчал, а потом сказал то, ради чего звонил:
— Мне юрист сказал, что я имею право на компенсацию. Мы в браке жили, я вклад вносил.
— Какой вклад, напомни?
— Моральный.
— Аудиозапись твоего морального вклада у меня есть. Хочешь, приложу к делу — судья послушает про то, как оформлять квартиру на бабушку, чтобы «сохранно было».
Молчание в трубке стало плотным, как непроклеенный шов.
— Ты меня со свету сживёшь, — выговорил он.
— Нет. Я тебя просто вычеркну. Это дешевле и быстрее.
Она отключилась и убрала телефон в карман куртки.
В цеху свистел четырёхсторонний станок, пахло разогретой смолой, и Славик орал сверху, что вторая камера вышла на режим. Даша натянула перчатки и пошла к штабелю смотреть партию — своими руками, как учил дядя.
Через год у неё будет вторая линия, тридцать новых людей и заказ на посёлок из шести домов.
А у Артёма — детский диван, продавленный посередине, и мать за стеной, которая по-прежнему знает, кто во всём виноват.
КОНЕЦ
Тест на человечность