Дом пах отцом. Не пылью, не сыростью, не старым деревом — именно отцом: махорочным табаком, машинным маслом, яблоками, которые он складывал в ящики под лестницей. Ксения стояла в прихожей, не разуваясь, и слушала, как тикают часы над дверью.
Пират приподнял седую морду с подстилки и вильнул хвостом один раз, вяло. Он тоже ждал не её. Он ждал того, кто уже никогда не войдёт.
— Ну что ты, — сказала Ксения и присела на корточки. — Вот только ты меня и не упрекаешь, да?
Пёс вздохнул так по-человечески, что у неё свело горло. Она погладила его по вытертой шерсти и заставила себя встать. Плакать в этом доме она себе разрешала ровно по десять минут, дальше — дела, бумаги, счётчики, замки.
Брат приехал через час, на белом кроссовере, с каким-то планшетом под мышкой. Артём всегда появлялся так, будто его ждала делегация. Он обошёл участок, потрогал столб террасы, зачем-то постучал по газовому котлу.
— Стены сухие, — сказал он деловито. — Фундамент вроде живой. Тысяч триста вложить — и конфетка.
— Ты здоров? — спросила Ксения. — Девять дней сегодня.
— Я и говорю про девять дней. Как раз пора решать по-взрослому, а не сопли жевать.
Он сел на отцовский табурет, тот самый, с прожжённой сигаретой столешницей рядом. Ксения смотрела на его гладкое лицо риелтора, на часы, на белые кроссовки в отцовской земле.
— Решать что?
— Дом. Ты отказываешься от своей половины в мою пользу, — сказал Артём и щёлкнул стилусом. — Нотариус в среду, я записал на одиннадцать.
— Не помню, чтобы я тебе что-то обещала.
— А тут обещать нечего, тут очевидно. — Он развёл руками, как перед клиентом. — У меня двое детей. Двойняшки. Кристина с ними сидит, работать не может. Мы платим за съём пятьдесят тысяч в месяц, ты вообще представляешь, что это такое?
— Представляю. Я плачу ипотеку.
— Ипотека — это твоё жильё. Твоё, понимаешь? У тебя есть квартира. У тебя есть работа. У тебя нет никого на шее. А у меня — четыре человека и ни одного квадратного метра в собственности.
Ксения открыла форточку. В комнате вдруг стало нечем дышать, хотя воздуха хватало.
— Отец завещал дом нам обоим. Поровну. Ты завещание читал?
— Читал. И считаю, что отец ошибся, — спокойно сказал Артём. — Он был старый, сентиментальный, боялся, что ты обидишься. А по-честному дом нужен тому, кому он нужен.
— То есть по-честному — это тебе.
— По-честному — это моим детям. Твоим племянницам, между прочим. Вике и Соне, если ты ещё помнишь их имена.
Она помнила. Она покупала им комбинезоны, коляску, кроватку, детское кресло в машину — всё «в долг», и долг этот растворился, как соль в воде.
— Артём, я приезжала сюда каждые выходные шесть лет.
— И я тебе очень благодарен, — он даже не поднял глаз. — Только благодарность на кадастровый учёт не поставишь.
Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда она собиралась ответить. На экране — «Мама». Артём, не скрываясь, улыбнулся: он знал расписание этого оркестра.
— Ксюша, — сказала мать своим самым усталым голосом. — Ты в доме? Ты с Артёмом разговаривала?
— Разговариваю.
— Так вот я скажу тебе сразу, чтобы ты глупостей не натворила. — Галина Андреевна вдохнула. — Хорошо у тебя квартира, а брат твой в тяжёлом положении, — ты ему обязана помочь. Им дом нужен, а ты упрямишься с наследством.
Ксения молчала. В трубке шумел телевизор, и ей было слышно, как мать переставляет чашку.
— Ты слышишь меня?
— Слышу. «Обязана» — это интересное слово, мама.
— А что тут интересного? Ты одна. Тебе много ли надо? У Артёма семья, двое детей, у него кредиты. А ты себе ещё десять раз всё купишь, ты у нас самостоятельная.
— Мне сорок один год, и я купила себе всё сама, в том числе ту квартиру, на которую вы все теперь ссылаетесь.
— Вот и молодец. И не создавай сложностей. — Голос стал твёрже, привычно твёрже. — Не будем же мы судиться, как чужие люди.
— Судиться собирается тот, кто хочет забрать. Я ничего не забираю.
— Ты забираешь у внуков, — отрезала мать. — Вот что ты делаешь.
Артём слушал, откинувшись, и постукивал стилусом по колену. Довольный. Как будто включил станок, и станок исправно работал.
— Мама, — сказала Ксения очень ровно, — я сейчас положу трубку. И до среды ты меня не набирай.
— Что?! Ты мне рот закрываешь?
— Я закрываю тему.
Она нажала отбой, и в комнате повисла тишина. Пират поднял голову и тихонько заворчал — на брата, не на неё.
— Зря ты так с матерью, — сказал Артём. — Ей семьдесят.
— Шестьдесят восемь. И она прекрасно помнит, кто носил ей передачи в больницу.
— Начинается. Список подвигов.
— Это не подвиги. Это просто факты, которые вы оба стёрли, потому что они вам неудобны. — Ксения взяла со стола связку ключей. — Уезжай. У меня тут ещё дела.
Он встал, одёрнул куртку и остановился в дверях.
— Ксюх. Ты подумай. Я могу по-хорошему, а могу по-плохому. По-плохому — это когда мать перестанет с тобой разговаривать, все родственники узнают, что ты отжала дом у племянниц, а я буду каждый месяц напоминать, где твоя совесть.
— Угрожаешь?
— Прогнозирую, — улыбнулся он. — Я всё-таки риелтор. Я вижу, как кончаются истории.
Дверь хлопнула. Ксения постояла, потом медленно, методично, как человек, который не хочет разбить чашку, прошла на кухню и налила воды. Руки трясло от злости так, что вода плескала через край.
— Ничего, — сказала она Пирату. — Ничего. Он не видит, как кончаются такие истории. Он их никогда не доводил до конца.
Часть вторая. Кто ездил в больницу
В проектном бюро пахло кофе и пылью от принтера. Ксения сидела над узлом примыкания и уже двадцать минут смотрела в один и тот же миллиметр чертежа, ничего не видя.
— Так, — сказала Жанна, ставя перед ней стакан. — Ты на этом узле дырку протрёшь. Рассказывай.
— Не хочу.
— Ты неделю ходишь как туча. Давай, я всё равно вытяну.
Ксения рассказала. Коротко, сухо, как акт осмотра: дом, завещание, брат, мать, «обязана». Жанна слушала, скрестив руки, и лицо у неё делалось всё более неприятным.
— Вопрос, — сказала она наконец. — Кто ездил к отцу в больницу?
— Я.
— Сколько раз?
— Не считала. Через день. Два месяца.
— А брат?
— Дважды. Один раз с шариками и печеньем, второй — когда врач сказал, что дело плохо.
— Прекрасно, — Жанна кивнула. — Второй вопрос. Кто платит твою ипотеку?
— Я.
— Третий. Кто сидел с двойняшками, когда у жены брата было обострение?
— Я. Три недели брала отпуск.
— Четвёртый. — Жанна наклонилась. — Почему ты каждый раз должна проиграть, чтобы тебя любили?
Ксения дёрнулась, будто её ткнули иголкой в старое место. Именно в старое, зажившее коростой, а под коростой — живое.
— Не начинай психологию.
— Это не психология, они годами вьют из тебя верёвки, потому что ты подставляешь шею. Ты мать до последнего таскала по врачам, ты отца хоронила, ты сад копала. А брат строил карьеру и приезжал с планшетом.
— Он моложе.
— Ему тридцать шесть! — рявкнула Жанна так, что за перегородкой кто-то кашлянул. — Ему не двенадцать, Ксюша. Он взрослый мужчина, который научился одному фокусу: сказать «у меня дети» — и всё вокруг должны молча открыть кошельки.
— Мать говорит, я упрямлюсь.
— Твоя мать говорит то, что ей выгодно. Она всю жизнь ставила на сына и не собирается признавать, что ставка была так себе.
Ксения отпила кофе. Горький, дешёвый, спасительный.
— Знаешь, что самое противное? — сказала она. — Мне даже не дом нужен.
— А что?
— Чтобы меня заметили. Один раз. Чтобы кто-то из них сказал: «Ксюша, а ты чего хочешь?» Хоть раз.
— Не скажут, — Жанна покачала головой. — Такие не говорят. Такие только считают, сколько с тебя ещё можно взять.
Вечером позвонил Никита. Бывший муж звонил редко и всегда по делу — расписание Полины, деньги на репетитора, куртка на осень. А тут заговорил про дом.
— Мне Полинка рассказала, — сказал он. — Она услышала, как ты с матерью по телефону разговаривала.
— Замечательно. Прекрасное детство.
— Ксюша. Ты помнишь, что ты мне сказала, когда мы разводились?
— Много всего сказала. Не всё цензурное.
— Ты сказала: «Всё, Никита, я больше не живу для других». — Он помолчал. — Ты тогда была права. И сейчас ты опять собираешься жить для других.
— Я ничего не собираюсь. Я просто устала.
— Ты собираешься отдать. Я тебя двенадцать лет знаю, ты отдаёшь всегда, когда устаёшь.
Ксения села на подоконник. За окном ползли фары, ноябрь, слякоть, мокрый асфальт.
— Тебе-то что?
— Мне то, что дочь второй месяц спрашивает про деда. — Голос у Никиты стал другим, глуховатым. — Она рисует его дом. С трубой, с яблоней и с Пиратом. Она хочет туда на всё лето. Она мне вчера сказала: «Пап, у мамы теперь дом, да? Я там буду грядку копать».
— Никита.
— Что «Никита»? Я тебе просто факт сообщаю. Тебе решать.
Она долго молчала. Внизу хлопнула дверь подъезда, кто-то засмеялся.
— Ты специально?
— Абсолютно специально, — честно сказал он. — Мне нравится, когда ты злая. Когда ты злая, ты наконец делаешь то, что тебе нужно.
Время тянулось медленно, месяц за месяцем и вот уже полгода как нет отца. Мать звонила восемь раз за три дня. Потом прислала сообщение: «В субботу в четыре у меня. Совет. Придёшь — обсудим по-человечески. Не придёшь — значит, ты нам никто».
Ксения прочитала, сохранила скриншот и не ответила.
В субботу в четыре она сидела не у матери. Она сидела в нотариальной конторе на Комсомольской, в очереди из троих, и заполняла заявление о принятии наследства. Нотариус, женщина объясняла сухо и внятно.
— Шесть месяцев с даты смерти. Вы подаёте заявление, оцениваете имущество, платите пошлину, получаете свидетельство. Доля — одна вторая. Отказ возможен, но безотзывный.
— Отказываться я не буду.
— Тогда вам сюда и сюда, — нотариус подвинула бумаги. — И ещё, раз спрашиваете. Если совладельцы не могут договориться, каждый вправе продать свою долю. Только сначала обязаны предложить её другому совладельцу. Преимущественное право покупки.
— То есть я могу предложить брату выкупить мою половину?
— Можете. И он вам может. Кто первый предложит, тот и задаёт цену.
Ксения расписалась. Перо шло по бумаге неожиданно легко, и с каждой подписью в ней что-то расправлялось, как затёкшая рука.
На улице она достала телефон: девятнадцать пропущенных. Мать, брат, мать, мать, брат, номер жены брата, снова мать.
Она не стала слушать голосовые. Она сфотографировала расписку нотариуса, отправила Жанне и написала: «Начала».
Жанна ответила через минуту: «Вот теперь ты мне нравишься».
Часть третья. Цена половины
Они всё-таки собрались — у матери, в её двушке на Строителей, через неделю. Ксения пришла сама, по своей воле, и это уже была другая позиция: не вызванная, а явившаяся.
Мать накрыла стол с пирогом, будто праздник. Артём сидел в углу дивана, Кристина рядом, в телефоне, двойняшки визжали в комнате.
— Садись, — сказала мать. — Ешь. Ты худая какая-то злая стала.
— Я не худая. Я злая.
— Ксюша!
— Мама, давай без пирога. Я пришла сказать одну вещь, и я её скажу. — Ксения положила на стол папку. — Я приняла наследство. Свидетельство будет в мае. Половина дома моя.
Артём выпрямился. Кристина оторвалась от телефона.
— Мы это уже слышали, — процедил брат. — Ты решила бодаться.
— Я решила не отдавать. Это разные вещи. — Ксения раскрыла папку. — Но жить с тобой через стенку я не собираюсь. Ты меня ненавидишь, и я тебя, если честно, тоже терпеть не могу. Поэтому предлагаю по-простому: выкупи мою половину.
— Чем? — засмеялся он. — Пуговицами?
— Оценка дома — шесть миллионов двести. Половина — три миллиона сто. Я готова на два восемьсот, если деньги сразу.
— У меня нет двух восьмисот! У меня съём и двое детей!
— Тогда я продаю свою долю на рынке. По закону сначала предлагаю тебе — вот, предлагаю. Официально, письмом, с уведомлением. Откажешься — выставлю.
Мать охнула.
— Кому ты её продашь?! Кто купит половину дома?!
— Мама, — Ксения улыбнулась. — Ты удивишься, сколько людей покупают половины домов. Обычно самых весёлых. Хоть цыганам продам.
Артём встал и заходил по комнате. Он заходил так же, как отец когда-то, и от этого сходства Ксении стало почти больно.
— Ты понимаешь, что ты подонок? — сказал он тихо. — Ты хочешь подселить к моим детям чужих людей.
— Я хочу получить свою долю деньгами. Это мой законный выбор.
— Законный! — он развернулся. — Мам, ты слышишь? Она заговорила про законы.
Мать заплакала. Она плакала мастерски: не громко, а жалобно, вытирая глаза салфеткой.
— Отец в гробу переворачивается.
— Отец написал завещание собственной рукой, при свидетелях, у нотариуса, — сказала Ксения. — Он как раз перевернётся, если я откажусь.
Артём остановился. Она видела, как в нём переключается тумблер: истерика не сработала, значит, будет расчёт.
— Мам, — сказал он вдруг мягко, садясь рядом с матерью. — А ведь ты сама хотела в этом доме жить. Ты всегда говорила: «умру в доме».
— Говорила, — всхлипнула мать.
— Так давай так. Ты отдаёшь Ксюше свою двушку. Она по цене как раз половина дома, ну почти. А сама переезжаешь ко мне — то есть в дом. К нам. Со внучками. Будешь с девочками, воздух, сад, Пират твой любимый.
Ксения смотрела на брата и молчала. Ей даже стало интересно — до какой наглости он дойдёт.
— Как это — отдать квартиру? — растерялась мать. — Это же… это моё.
— Это семейное, — поправил Артём. — Ты же сама сказала: мы семья. Ну не будем же мы как чужие люди.
— А если я с вами не сойдусь?
— Мама, с кем ты не сойдёшься? С внучками? — он засмеялся. — Кристина только рада будет, правда, Крис?
— Конечно, — сказала Кристина ровно, не поднимая глаз от экрана. — Помощь всегда нужна.
Ксения тогда встала и вышла на балкон. Ей нужно было три минуты, чтобы не сказать вслух то, что рвалось: «Мама, тебя сейчас продают, а ты торгуешься за право быть няней».
Через два дня мать позвонила сама. Голос был осторожный, вкрадчивый.
— Ксюша. Я подумала. Давай так: мы составим соглашение.
— Какое соглашение?
— Что квартира как бы будет твоя после меня. А пока я живу, и ты не претендуешь. А ты за это на дом не претендуешь.
— Нет.
— Как это «нет»? Я тебе иду навстречу!
— Мама, ты мне не идёшь навстречу, ты мне предлагаешь бумажку без силы. — Ксения говорила спокойно. — Есть два варианта. Первый: брат приносит деньги. Второй: я продаю долю постороннему покупателю. Всё.
— Ты меня в гроб загонишь.
— Тебя в гроб загонит твой сын, когда сдаст тебе двух трёхлеток на полный день. Но это уже не мой вопрос.
— Да как ты смеешь так про Артёма!
— Смею. У меня теперь смелость появилась, — сказала Ксения. — Ты её сама выкормила своими звонками.
Через неделю к дому подъехала серая «Мазда». Из неё вышел плотный мужчина в дублёнке, с рулеткой и записной книжкой — Толик, повар из ресторана Никиты, человек весёлый и бессовестно артистичный.
Ксения открыла калитку. Пират лениво гавкнул для порядка.
— Так, — громко сказал Толик, оглядывая двор. — Половина, значит? Вход через одну дверь? Ну ничего, я перегородку сделаю, у меня зять строитель. Мне бы ещё колонку, я парней иногда привожу с работы, посидеть.
— Сколько парней? — так же громко спросила Ксения.
— Человек восемь. Мы тихие, до двух ночи максимум.
В окне второго этажа мелькнуло лицо матери — она приехала «присматривать за домом», как теперь говорила. Через минуту она уже бежала по крыльцу, накидывая пальто на халат.
— Кто это?! Ксения! Кто это такой?!
— Покупатель, — вежливо сказала Ксения. — Смотрит долю.
— Здравствуйте, мамаша, — обрадовался Толик. — А у вас тут газ центральный?
Мать открыла рот и закрыла. Потом развернулась к дочери, и лицо у неё стало сухое, некрасивое, злое.
— Ты издеваешься?
— Я исполняю закон. Сначала предложила брату — он отказался письменно. Теперь ищу покупателя.
— Ты не имеешь права!
— Имею, — Ксения достала телефон. — Хочешь, нотариуса наберём, она подтвердит?
Приехал Артём — быстро, минут через сорок, красный, без планшета. Он вылетел из машины, хлопнул дверью и пошёл на Толика, но Толик спокойно поднял рулетку.
— Молодой человек, вы кто?
— Я совладелец!
— А я, может, буду второй совладелец. Так что не надо руками.
— Тёма, — сказала мать дрожащим голосом. — Тёма, она серьёзно.
— Мама, она блефует! Ей никто не даст нормальных денег за долю!
— А мне нормальных не надо, — пожала плечами Ксения. — Мне надо любых. Даже за два с половиной миллиона продам. Просто чтобы ты знал, кто будет жарить шашлык у тебя под окном.
И тут мать закричала. Не заплакала — закричала, тонко, с ненавистью, и в этом крике вдруг стало слышно всё: и годы, и обиды, и то, как она всю жизнь делила детей на «свой» и «эта».
— Да будь по-твоему! Забирай квартиру, подавись ты этой квартирой! Дарственную оформлю, только чтобы ноги моей рядом с тобой не было!
— Мать! — вскрикнул Артём.
— А ты молчи! — обернулась она. — Это ты придумал! Ты! Я тебя послушала, а теперь я без квартиры!
— Ты не без квартиры, ты в доме будешь жить!
— В твоём доме, — тихо сказала мать. — Я уже поняла, Тёма. В твоём.
Ксения смотрела на них и не чувствовала ни торжества, ни жалости. Толик деликатно отошёл к калитке и закурил.
Часть четвёртая. Подпись
Сделку оформляли в конце мая, сразу после свидетельства о праве на наследство. И тут Ксения сделала ход, которого не ждал никто.
— Дарственная от вас — мне на квартиру, — сказала она в нотариальной конторе. — А моя половина дома переходит не Артёму. Матери.
— Что? — Артём аж подскочил. — Мы так не договаривались!
— Мы вообще ни о чём не договаривались, — Ксения не повернула головы. — Квартиру мне даёт мама. Значит, и долю получает мама. Дальше сами разбирайтесь, что вы будете делать с бумагами.
— Мам! Скажи ей!
Мать сидела прямая, в новом синем платье, с поджатыми губами. Она молчала целую минуту, и в этой минуте была вся её жизнь: сын, дочь, муж, дом, выбор, который она делала сорок лет каждый день.
— Пусть так, — сказала она наконец. — Я подпишу.
Артём сел. Он смотрел на мать так, будто впервые увидел, что у неё есть лицо.
Бумаги подписали в двенадцать двадцать. Ксения вышла на улицу, и май ударил ей в глаза — зелёный, шумный, безжалостно живой. Она стояла на ступеньках и не могла понять, почему ей так легко.
Вечером позвонила Жанна.
— Ну?
— Всё. Квартира матери — моя. Половина дома — материна.
— Ты почему так сделала? — не поняла Жанна. — Могла же напрямую брату оформить, ему и отдать, и всё.
— Потому что он хотел получить дом и оставить мать с носом, — сказала Ксения. — А теперь у него нет дома. У него есть мать, у которой есть полдома. И он будет с ней договариваться. Всю жизнь. Каждый день.
Жанна помолчала.
— Ты страшный человек.
— Я нормальный человек, — Ксения достала из шкафа бутылку вина. — Просто меня наконец перестало трясти.
Дальше всё пошло быстро и трезво, как хороший проект. Квартиру матери она продала за пять недель — двушка на Строителей ушла молодой паре с материнским капиталом. Ипотеку закрыла досрочно, и в банке ей выдали справку, которую она потом полгода носила в сумке просто так, для настроения.
Потом продала свою однушку. Добавила остаток, взяла небольшой потребительский — и купила трёшку в кирпичном доме, с балконом на юг, в двадцати минутах от школы Полины.
— Мам, а эта комната чья? — спросила Полина, когда они первый раз вошли в пустую квартиру.
— Твоя.
— Совсем? Насовсем-насовсем?
— Насовсем-насовсем. Вот тут поставим стол, вот тут стеллаж, а сюда, если хочешь, шведскую стенку.
— И собаку можно?
— Собаку… — Ксения посмотрела на дочь. — Собаку надо у Пирата спросить. Он старый, он ревнивый.
— Он больше не наш? — Полина сразу погрустнела. — Он в доме остался?
— Остался. Дом теперь бабушкин и дядин.
— Жалко.
— Жалко, — согласилась Ксения. — Но у нас будет дача. Не сразу. Через год-два. Я уже считаю.
Ночью, разбирая коробки, она нашла отцовскую фотографию — он у крыльца, в кепке, с лопатой, Пират у ноги. Ксения долго смотрела, потом поставила снимок на полку.
— Спасибо, пап, — сказала она вслух. — За полдома. Я поняла, зачем ты так сделал.
Он сделал так, чтобы у неё был выбор. Не дом — выбор.
Никита приехал в июле — привезти Полину и, как он сказал, «посмотреть, не завалила ли ты меня мебелью». Осмотрел трёшку, постучал по стене, заглянул на кухню.
— Хорошо, — сказал он. — Правильно хорошо. Не как у людей с деньгами, а как у людей с головой.
— Комплимент?
— Констатация. — Он сел, покрутил в руках солонку. — Ксюш. Я тогда, при разводе, был дурак.
— Ты и сейчас не сильно умный, если начинаешь этот разговор на кухне у бывшей жены.
— А где начинать? На собрании?
Она засмеялась — неожиданно для себя, первый раз за много месяцев громко.
— Ешь суп, Никита. Суп у тебя всё равно хуже моего.
— Это ложь, я шеф-повар.
— Ты шеф-повар, а я мать твоего ребёнка. Мне положено врать.
Часть пятая. Как кончаются такие истории
В августе Галина Андреевна позвонила дочери в половине одиннадцатого вечера. Голос был не властный и не жалобный — сорванный.
— Ксюша. Ты спишь?
— Нет. Что случилось?
— Ничего. Всё хорошо. — Пауза. — Вика ногу разбила, я её в травмпункт возила. На автобусе. Тёма был занят.
— А Кристина?
— Кристина… у Кристины курсы. Она теперь на курсы ходит, маникюр учит. Вечерами.
— Каждый вечер?
— Почти.
Ксения молчала и слушала, как мать дышит.
— Мама, скажи прямо.
— Они мне их сдают, — выдохнула Галина Андреевна. — С утра до ночи. Тёма говорит: «Ты бабушка, вот и занимайся». А мне шестьдесят девять. У меня давление. Я утром встаю, а у меня руки не разгибаются.
— Я тебя предупреждала.
— Ты предупреждала, — согласилась мать неожиданно смиренно. — Ксюш. А можно я к тебе? На время. Пока не разберусь.
Ксения закрыла глаза. Она знала эту формулировку, она выросла на ней. «На время», «пока», «ненадолго» — три слова, из которых сделана целая жизнь.
— Нет, мама.
— Что?!
— Нет. «На время» — это навсегда, мы обе это понимаем. У меня дочь, у меня работа, у меня своя жизнь, которую я собрала по кускам вот только что.
— Я твоя мать!
— Ты моя мать, и ты живёшь не с чужим человеком, а с сыном, — сказала Ксения. — С тем, за которого ты воевала. Не нравится — продавай свою долю дома и покупай себе квартиру.
Трубка задышала часто.
— Ты жестокая.
— Я взрослая.
Мать бросила трубку. Ксения полчаса сидела с телефоном в руках, и злость в ней ходила кругами, как вода в чайнике перед закипанием. Потом она встала, выпила воды и пошла спать. И — неожиданно для себя — уснула.
В октябре Галина Андреевна объявила сыну, что нашла покупателя.
Это Ксения узнала потом, от самой матери, в одном длинном сбивчивом разговоре. Та рассказывала так, будто отчитывалась.
— Я объявление дала. Сама. Мне девочка в МФЦ помогла. Приехали люди — семья, муж, жена, парень лет пятнадцати. Из города, ищут за недорого.
— И Артём?
— Он кричал, — сказала мать. — Он так кричал, Ксюша, что у меня в ухе звенело. «Ты не имеешь права», «это отцовский дом», «я тебя из ума выживу». А я ему говорю: «Тёма, я имею право. Мне дочь объяснила».
— Он согласился?
— Он предлагал мне договор. Соглашение какое-то. Что он будет мне платить по двадцать тысяч в месяц, а доля останется ему.
— И?
— А я вспомнила, как я тебе то же самое предлагала, — тихо сказала мать. — Соглашение. Бумажку. И мне так стыдно стало, что я аж села.
Сделку оформили в ноябре. Мать не торговалась — сбросила триста тысяч сразу, лишь бы быстрее. Ей не деньги были нужны, ей нужна была скорость.
Артём приехал в день сделки и стоял у нотариальной конторы на улице, как памятник. Мать прошла мимо — он не поздоровался.
— Ты всё разрушила, — сказал он ей в спину. — Ты и твоя дочь.
— Я ничего не разрушала, — ответила она, не оборачиваясь. — Я просто перестала быть удобной. Ты попробуй, тоже понравится.
Он потом звонил Ксении. Один раз, поздно, пьяным голосом.
— Довольна?
— Не особенно.
— Ты знаешь, кто ты? Ты — …
— Не продолжай, — перебила она. — Ты мне ничего нового не скажешь, а слушать гадости я больше не подписывалась.
— Отец меня продал, — сказал он вдруг. — Понимаешь? Родной отец. Написал завещание — и продал. Он знал, что ты меня сожрёшь.
— Он знал, что ты попытаешься меня сожрать, — поправила Ксения. — И оставил мне зубы.
— Мать теперь однушку купила. Однушку! За отцовскую половину! Соседи какие-то пришли, ремонт стучат, забор ставят вдоль участка. По участку, представляешь? Забор.
— Представляю.
— Я вас всех ненавижу, — ровно сказал он. — Отца, мать, тебя.
— Это твоё право, — Ксения посмотрела на часы. — Только знаешь что, Тёма? Ты хвастался, что видишь, как кончаются истории. Вот так они и кончаются. Когда человек тридцать лет берёт и ни разу не отдаёт.
Она положила трубку.
***
Декабрь у Ксении был занятой и странно счастливый. Она сдала большой проект, получила премию, купила Полине наконец ту самую шведскую стенку и научилась спать по восемь часов.
Мать перебралась в однушку на Гагарина, шестой этаж, лифт, окна во двор. Звонила теперь раз в неделю, почти вежливо. Ни разу не попросила переехать.
О продаже дома Ксения не сказала никому ни слова — ни поздравлений, ни утешений. У неё хватало своего: подъезд, счётчики, зубной для дочери, годовой отчёт.
— Мам, а можно я в субботу останусь? — спросила Полина, стоя в дверях с рюкзаком. — И в воскресенье?
— А папа?
— А папа сказал, что он тоже придёт.
— Куда придёт?
— Сюда, — Полина улыбнулась хитро, как умеют улыбаться только десятилетние девочки, которые всё про взрослых понимают. — Он сказал, что просто так. Что он борщ принесёт.
Ксения повернулась к окну, чтобы дочь не видела её лица.
— Ну пусть приходит, — сказала она. — Борщ у него, будем честны, приличный.
Вечером Никита действительно пришёл — с кастрюлей, с мандаринами и с видом человека, который сам себе не верит. Они сидели на кухне до полуночи и разговаривали как-то легко, без старых мин.
— Ксюш, — сказал он уже в дверях, натягивая куртку. — А ты бы дала мне второй шанс?
— Я подумаю, — ответила она. — Мне теперь можно думать. У меня для этого целая трёшка.
Он засмеялся и ушёл. Ксения закрыла дверь, постояла в тёмном коридоре и почему-то вспомнила отцовскую кепку и лопату у крыльца.
КОНЕЦ
— Нечего тебе с ними общаться, у тебя теперь другая жизнь, — потребовала свекровь, глядя прямо в глаза невестке