– Жанну я тоже позвала. Посажу по правую руку, там, где ты всегда сидишь. Ты не дуйся, Нина. Мать моего внука – это навсегда, а жёны – как карта ляжет.
Свекровь сказала это, не поднимая головы. Список гостей она писала на обороте листка из отрывного календаря, крупно, с нажимом, и ручка у неё всё время пропускала буквы.
Я как стояла в дверях кухни с пакетом из аптеки, так и осталась стоять.
– Нет, – сказала я. – Так не пойдёт.
– Что не пойдёт?
– Жанна рядом с вами. На моём месте. Зовите её, это ваш праздник и ваше право. Но сажать бывшую жену Вити туда, где семь лет сижу я, – это вы нарочно.
Людмила Аркадьевна подняла глаза. Посмотрела на меня поверх очков, как на кассиршу, которая обсчитала её на рубль.
– Нарочно, – согласилась она. – А как же. Мне семьдесят исполняется. Я хочу, чтобы рядом сидели те, кто был со мной, когда мне было плохо.
Разговор этот, между прочим, шёл на моей кухне. В моей однушке на Чкалова, куда свекровь перебралась в марте, когда колени перестали пускать её на пятый этаж собственной двушки на Садовой. Первый этаж, поликлиника через дорогу, аптека в соседнем доме. Я сама предложила. Сама отвезла туда шторы и новый чайник. Дура, скажете. Может, и дура.
– Я вам в марте ключи отдала, – сказала я. – Это не считается?
– Считается. Спасибо. – «Спасибо» она сказала так, будто вернула мелочь. – Но Жанна мне в больницу бульон носила, когда меня резали. Двенадцать лет назад. Витька в рейсе был, а тебя тогда ещё и в помине не было.
За стенкой сосед опять взялся за баян. Он учился уже месяц, всё одну и ту же песню, «Ой, мороз, мороз», и каждый раз сбивался на одном и том же месте. Я стояла и зачем-то считала, сколько раз он собьётся.
– Людмила Аркадьевна, я не против Жанны за столом. Я против того, что вы меня отодвигаете. При всех.
Свекровь положила ручку. Покрутила на пальце обручальное кольцо, которое носит до сих пор, хотя свёкра нет уже девять лет.
– Может, последний раз всех соберу, – сказала она куда-то в окно. – Кто его знает, сколько мне там осталось. Хочу, чтобы было по-моему. Один раз.
Голос у неё на последних словах сел. Не от злости. Я это видела и всё равно сказала:
– Тогда я не приду.
– Как знаешь. Витя придёт.
Таблетки я всё-таки выложила. Разложила по дням в коробочку с отделениями, утро и вечер, как делала каждую неделю с марта. Она смотрела, как я это делаю, и молчала.
Я тоже.
***
Витя пришёл со смены в восьмом часу, пахнущий соляркой и морозом, хотя морозов ещё никаких не было. Это куртка у него такая, всё в себя впитывает. Он механик в автоколонне, а раньше, до меня, много лет гонял фуры.
Я налила ему борщ и рассказала. Всё, слово в слово, и про карту, которая как ляжет.
– Ну, – сказал он и подул на ложку. – Мама имеет право звать кого хочет.
– Я не про «звать». Я про «посажу на твоё место».
– Нин, ну это же стул. Жанна нормальная. Тёмка придёт, ему семнадцать, он бабушку любит. Что ты, в самом деле.
– Скажи ей, что я сяду рядом с тобой. Больше мне ничего не надо.
Витя отложил ложку. Посмотрел на меня тем взглядом, каким смотрит на машину, когда не может понять, откуда стук.
– Я маме на юбилей скандал устраивать не буду.
– Это не скандал. Это одна фраза.
– Для неё – скандал.
– А для меня?
Он не ответил. Вздохнул, как вздыхает над квитанциями за свет, и доел молча, собрал хлебом остатки со дна тарелки. Семь лет пытаюсь отучить, без толку.
– Тогда я не пойду, – сказала я второй раз за день.
– Не пойдёшь – она всем скажет, что ты обиделась. И, между прочим, будет права.
Противно, если честно. Сказал-то он спокойно, между двумя ложками борща. Я ушла мыть посуду, хотя мыть было нечего, одна кастрюля.
Минут через десять он подошёл сзади и положил подбородок мне на плечо. Так он мирится, другого способа у него нет.
– Слушай. Помоги мне лучше. Хочу маме фильм сделать, из старых фоток, под музыку. Альбомы на Садовой, в коробке на антресолях. Съезди в субботу, ключ у меня есть, а я в субботу на смене.
– Съезжу, – сказала я.
Не ради неё. Ради Вити: он так редко что-то придумывает сам.
В субботу я поехала на Садовую. Ключ в замок вошёл, но дверь не поддалась – заперто изнутри. Я позвонила. Открыл незнакомый парень в майке, с половником в руке.
Чужие тапки на Садовой
Парня звали Руслан. Жену его, которая выглянула из кухни с полотенцем на плече, – Лиза. Молодые совсем, лет по двадцать пять, у Лизы на щеке ещё отпечаталась подушка.
– Мы тут с апреля живём, – сказал Руслан и зачем-то спрятал половник за спину. – У нас договор с Людмилой Аркадьевной. Вы её дочка?
– Невестка.
Договор мне показали сразу, без просьбы. Видно, испугались, что я какая-нибудь проверка. Две страницы, её подпись, её паспортные данные. Двадцать восемь тысяч в месяц плюс свет по счётчику, залог в размере месячной платы. Всё по-людски, придраться не к чему.
В прихожей стояли чужие тапки, розовые, с ушами. На двери ванной висел календарь с котятами за позапрошлый год, и я всё пыталась вспомнить, был ли он тут при свекрови или это уже Лизин. Так и не вспомнила.
Коробка с альбомами нашлась там, где Витя и сказал. Руслан сам достал её с антресолей, сдул пыль и донёс до машины.
– Вы не подумайте, – сказал он у подъезда. – Мы аккуратные. Хозяйке каждый месяц на карту, день в день.
– Я не думаю, – сказала я.
А сама думала. Прямо в машине, не заводя мотор, посчитала на телефоне. С апреля по сентябрь – шесть месяцев по двадцать восемь тысяч, сто шестьдесят восемь тысяч рублей. Свою однушку я до марта сдавала за двадцать две. С марта не сдаю, потому что в ней живёт свекровь. Бесплатно. Коммуналку плачу я, квитанции-то на меня.
Больше я этот подсчёт не делала. Одного раза хватило.
С Садовой я поехала прямо на Чкалова. Коробка так и осталась на заднем сиденье.
Свекровь открыла не сразу. Увидела моё лицо и, кажется, всё поняла, потому что первым делом спросила:
– Кто тебе сказал?
– Никто. Дверь открыли. Людмила Аркадьевна, давайте спокойно. Я не ругаться приехала.
Мы сели на кухне. Я говорила, а она вытирала клеёнку, и так чистую, одно и то же место по кругу.
– Деньги – Тёмке, – сказала она наконец. – Репетиторы. Математика и физика, по две тысячи за занятие, три раза в неделю. Он в следующем году поступает. Жанна одна тянет.
– А Витя алименты не платил?
Она перестала тереть.
– Платил. С официальной зарплаты, копейки. А первые полгода после развода вообще ничего, ты этого не знаешь. Я Жанне тогда в глаза смотреть не могла. Сама к ней ходила, сама деньги носила. Стыдно было за сына.
Вот тут я, честно скажу, растерялась. Про эти полгода Витя мне никогда не рассказывал.
– Я не против, чтобы вы помогали внуку, – сказала я уже тише. – Но не за мой счёт. Давайте так. Или вы платите хотя бы коммуналку и половину того, что берёте с квартирантов. Или с ноября возвращаетесь к себе, а я опять сдаю однушку.
– С меня? С пенсионерки? С матери твоего мужа деньги брать будешь?
– Буду.
– А на пятый этаж без лифта ты меня на руках понесёшь?
Я посмотрела на её колени в эластичных бинтах. Она заметила, куда я смотрю, и одёрнула халат.
– Подумайте до конца месяца, – сказала я и ушла.
***
Витя про квартирантов не знал. Это было видно: он сел на табуретку прямо в куртке и минуты две ничего не говорил, только тёр переносицу.
– Ну а что, – сказал он потом. – Деньги же Тёмке. Моему сыну, между прочим.
– Твоему сыну. На мои деньги.
– Нин, не начинай. Я на мать орать не буду. Ей семьдесят через три недели.
Коробку с альбомами он сам занёс из машины. Открыл верхний альбом наугад. Там он, лет пяти, в панамке, сидит на руках у молодой ещё Людмилы Аркадьевны, и оба щурятся на солнце. Посмотрел и закрыл.
Про полгода без алиментов я спрашивать не стала. Не знаю почему. Наверное, побоялась, что он ответит честно.
Вечером в семейном чате «Мамин юбилей» свекровь выложила фотографию. Листок в клетку, на нём от руки нарисованы два стола. Во главе первого – она. По правую руку – Жанна, за ней Артём. По левую – Витя. Себя я нашла не сразу: второй стол, между тётей Клавой и соседями Семёновыми.
И подпись: «Ниночка, не обижайся, там тебе веселее будет, Клава анекдоты знает». В конце смайлик, жёлтый, с румянцем.
Под фотографией уже стояли три сердечка. Одно – от Жанны.
Я набрала: «Я же сказала, что так не пойдёт». Стёрла. Набрала: «Тогда без меня». Тоже стёрла. Витя сидел рядом и смотрел в мой телефон, не скрываясь.
Написала в итоге: «Хорошо. Я приду».
– Вот и молодец, – сказал Витя и поцеловал меня в висок. Он решил, что я сдалась.
Я, по правде сказать, и сама так решила. До того звонка от Лизы.
Запись к нотариусу на понедельник
Конец сентября прошёл. Свекровь не ответила ни про коммуналку, ни про ноябрь. Будто и разговора не было. Звонила Вите, советовалась про фильм, какую музыку лучше, Зыкину или Кобзона. Со мной говорила коротко и вежливо, как в регистратуре.
Лиза позвонила третьего октября, в пятницу, прямо в лабораторию. Я как раз отливала модель челюсти, руки в гипсе по локоть, телефон пришлось прижимать плечом.
– Нина, извините, что дёргаю, вы тогда номер оставили. Нас Людмила Аркадьевна попросила съехать к первому декабря. Сказала, квартиру внуку дарит, уже к нотариусу записалась, на тринадцатое. Мы не против, мы понимаем. Только вы не знаете, залог нам вернут? Мы на эти деньги рассчитывали.
Я сказала, что не знаю. Что спрошу. Лиза поблагодарила так, будто я ей что-то уже пообещала.
Минут пять я стояла над столом с гипсом на руках и ничего не делала. Гипс схватился, модель пошла в брак. Первая за полгода.
Вечером я поехала на Чкалова. Ключи у меня свои, но я всё равно позвонила в дверь.
– Вы Садовую Артёму дарите? – спросила я прямо в прихожей.
Свекровь не стала отпираться. Даже как будто обрадовалась, что не надо больше молчать.
– Дарю. Имею право. На юбилее объявлю, пусть все слышат, что у внука будет своё жильё. Не всё же ему по съёмным мыкаться, как этим твоим Руслану с Лизой.
– А вы где жить будете?
– Здесь, – сказала она просто. – А где ещё? Ты у Вити живёшь, однушка тебе без надобности. Ты же меня не выгонишь. Витя не позволит.
Сказала без всякой злости. Как говорят о погоде. И пошла ставить чайник. Мой чайник, который я привезла ей в марте.
Витя, как выяснилось вечером, знал про дарение уже неделю.
– Я думал, мама тебе сама скажет, – сказал он, глядя в тарелку.
– А про то, где она потом будет жить, ты тоже думал?
– Нин, ну она же не на улице. Она у тебя.
Вот так. У меня. Навсегда, получается, и даже не спросив.
***
Юриста мне посоветовала наша техник Галя, у неё сестра через эту женщину разводилась. Контора была на втором этаже, над мастерской по ремонту обуви, и на лестнице пахло клеем и кожей. Римма Олеговна, полная, в вязаной жилетке, выслушала меня, ни разу не перебив. На стене у неё криво висел календарь с Байкалом, открытый почему-то на мае.
– Письменного договора с ней у вас нет?
– Нет. Я ей просто ключи дала.
– Это всё равно безвозмездное пользование, – сказала Римма Олеговна. – Ссуда, без срока. Отказаться от неё вы можете в любой момент, но предупредить обязаны письменно и не меньше чем за месяц. Лучше ценным письмом с описью и уведомлением о вручении, а копию на руки. Прописана она у себя?
– У себя, на Садовой.
– Тогда если в срок не съедет – иск о выселении, и суд, скорее всего, будет на вашей стороне. Но есть одно «но». – Она сняла очки. – Если в понедельник она квартиру подарит, идти ей станет физически некуда. Судьи на такое смотрят по-человечески. Могут дать отсрочку, и не одну.
– Значит, до понедельника.
– Значит, до понедельника.
Я спросила, можно ли отдать уведомление в субботу, на юбилее. Она пожала плечами:
– Отдавать можно когда угодно. Вопрос, как вы с этим потом жить будете. Это уже не ко мне.
Ночью я не спала. Витя храпел, а я сидела на кухне и писала уведомление от руки. Три раза. Первое порвала. Во втором написала «в течение месяца», потом зачеркнула и поставила «до первого декабря», чтобы совпало с отъездом квартирантов. Всё-таки больше месяца. Всё-таки не на улицу.
Вспоминала, как в первый год она пришла ко мне в лабораторию знакомиться. С пирогом с капустой, завёрнутым в полотенце. Сказала: «Витька у меня непутёвый, ты его держи». Мы тогда час пили чай из лабораторных кружек.
Под утро во дворе завыла сигнализация. Чья-то белая «Нива» выла минут десять, и никто так и не вышел. Я всё думала, чья она и почему хозяину всё равно. Впрочем, не о том речь.
В шесть утра я чуть не выбросила всё в мусорное ведро. Держала над ним. Потом убрала в папку.
В пятницу отправила ценное письмо с описью. Копию положила в белый конверт. Вите ничего не сказала. Знала: скажу – он позвонит маме. А она встанет с бокалом и объявит про Садовую всё равно, назло мне, при тридцати гостях. После такого назад не отыгрывают, гордость не даст.
В субботу я надела горчичный жакет, купленный ещё в августе совсем для другого случая, положила конверт в сумку и поехала поздравлять свекровь с юбилеем.
Разговор у гардероба
Кафе «Рябинка» на набережной сняли целиком, на тридцать человек. Золотые шары под потолком, семёрка и ноль, белые скатерти, салфетки, сложенные лебедями. Свекровь в сиреневой блузке с брошью сидела во главе стола и принимала цветы, как королева.
Жанна пришла в сером платье, с короткой стрижкой, похудевшая. Кивнула мне у входа:
– Красивый жакет.
Я так и не поняла, всерьёз она или нет. Может, мне показалось, что с усмешкой. Артём прошёл мимо, буркнул «здрасьте» и уткнулся в телефон, как все в семнадцать лет.
Я села за второй стол, между тётей Клавой и Семёновым. Клава и правда знала анекдоты. Рассказала два, оба про тёщу. Я смеялась.
Свекровь улыбалась Жанне. Улыбалась зубами, которые я делала ей позапрошлой зимой: мост на шесть единиц, по себестоимости, в свои выходные. Мелочно, знаю. Но я об этом думала.
Когда ведущий объявил, что сейчас слово имениннице, я встала и подошла к главному столу.
– Людмила Аркадьевна, выйдите на минутку. У меня подарок, который при всех не дарят.
Она посмотрела на меня, потом на Витю. Витя пожал плечами: иди, мол. Он ничего не знал.
В коридоре у гардероба было пусто. Гардеробщица ушла курить, на вешалках висели пальто, на крючке чей-то детский зонт с утками. Я отдала ей конверт. Она надела очки и прочла стоя. Потом ещё раз.
– Ты меня выгоняешь, – сказала она. – В мой день рождения.
– Я вас предупреждаю. До первого декабря, это почти два месяца. Квартиранты к тому времени съедут, вы сами им сказали. Письмо я вчера отправила почтой, это копия.
– Ты не имеешь права решать, кому я дарю свою квартиру.
– Не имею. Дарите. Я просто хочу, чтобы вы знали про это до понедельника, а не после.
Она долго молчала. Складывала лист вчетверо, потом ещё раз, пока он не стал маленьким и толстым. В дверях зала на секунду показалась Жанна, посмотрела на нас и ушла обратно.
– Витя знает?
– Нет.
– Узнает, – сказала свекровь. Не угрожала. Просто сообщила.
Потом убрала бумагу в сумочку, поправила брошь, посмотрела на себя в зеркало над гардеробом.
– Иди садись. Люди ждут.
Тост она сказала короткий. Поблагодарила всех, что пришли. Отдельно Жанночку, за всё. Про Садовую – ни слова. Жанна переглянулась с Артёмом, тот пожал плечами. Кто-то с дальнего края крикнул «горько», по ошибке, и все засмеялись.
Я вышла на крыльцо. На перилах кто-то оставил жёлтую резиновую перчатку, пальцами вверх, будто махала кому-то. Я стояла и смотрела на неё, пока не замёрзла.
***
Витя узнал в тот же вечер. Мать сказала ему, пока он подавал ей пальто. До самого дома он вёл машину молча, только у подъезда сказал:
– Могла бы сказать мне.
– Ты бы ей позвонил.
– Позвонил бы, – согласился он. И больше ничего.
К нотариусу в понедельник свекровь не пошла. Перенесла, потом ещё раз, а потом перестала об этом говорить. Подарит ли она Садовую Артёму когда-нибудь – не знаю. Меня теперь в такие вещи не посвящают.
Тридцатого ноября Витя с приятелем с работы перевёз её обратно. Меня не позвали. Я приехала сама, привезла коробочку с её таблетками, разложенными по дням. Она взяла коробочку и закрыла дверь.
Теперь Витя каждый вечер после смены едет на Садовую. Продукты, вода в пятилитровых бутылях, лекарства. Пятый этаж без лифта. Я один раз поехала следом, сама не знаю зачем, и видела из машины, через окно в подъезде: он сидел на ступеньке между третьим и четвёртым этажом, с пакетами, и просто сидел. Минуты две. Потом встал и пошёл дальше.
Мы не ругаемся. Он приходит в десятом часу, ест, говорит про погоду и про машины. Однажды сказал:
– Ты по закону права, я понимаю. Только я теперь каждый вечер на пятом этаже.
– А ты знал, что она сдаёт Садовую? Тогда, весной?
Он не ответил. Взял пульт и включил телевизор. Я до сих пор не знаю.
Артём удалил меня из друзей. Лиза больше не звонила, вернули ли им залог – понятия не имею. Второй ключ от однушки свекровь так и не отдала. Говорит, отдала Вите. Витя говорит, что не брал.
Однушку я снова сдаю. Девочке-медсестре из той самой поликлиники через дорогу. Сосед за стенкой, кстати, выучил наконец свою песню и больше не сбивается.
Письмо всё равно дошло бы по почте. Так скажите мне честно: нужно ли было отдавать его в руки прямо на юбилее, за минуту до её тоста? Или я вполне могла подождать до воскресенья и оставить ей этот вечер?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Не было бы счастья