— Ты всё равно на больничном дома сидишь, какая разница, чем заниматься? Вот и присмотришь за племянниками. Они самостоятельные, мультики включишь, и всё.
Эта фраза ударила по ушам больнее, чем пульсирующая боль в висках от высокой температуры.
Я стояла в коридоре нашей квартиры, привалившись плечом к дверному косяку, потому что ноги откровенно не держали. На мне была выцветшая безразмерная пижама, пропитанная холодным потом.
Дышать было тяжело — каждый вдох отдавался сухим, раздирающим кашлем где-то глубоко в груди. Двусторонняя пневмония — это не простуда, с которой можно попить малинового чая и побежать по делам. Это когда поход от кровати до туалета кажется марафоном.
А прямо передо мной, в прихожей, топтались двое мальчишек — пяти и семи лет. Сыновья золовки, Марины.
Они шумно стягивали куртки, бросая их прямо на пуфик, а грязные ботинки даже не подумали снять на коврике. Младший уже потянул руки к обоям, оставляя на светлых флизелиновых цветах влажные следы от подтаявшего снега.
Мой муж, Сергей, суетливо заносил в квартиру два объемных пакета. Из одного торчали какие-то игрушки, из другого — упаковки с соком и печеньем.
Он даже не разулся. Прошел в ботинках по свежевымытому паркету — единственному, на что у меня вчера хватило сил после приема антибиотиков, — и сгрузил пакеты на кухонный стол.
— Сереж, — мой голос прозвучал как жалкий сип. Я попыталась откашляться, но грудную клетку тут же скрутило спазмом. — Сереж, ты в своем уме? У меня тридцать восемь и пять. Я на ногах не стою.
Муж поморщился. Он всегда морщился, когда кто-то рядом болел. Для него чужая слабость была не поводом для сочувствия, а досадной помехой, нарушающей его личный комфорт.
Последние пять дней, пока я металась в бреду, он спал в гостиной, «чтобы я не мешала ему высыпаться перед работой своим кашлем». Воду к кровати я носила себе сама.
— Лен, ну не начинай, а? — он раздраженно дернул плечом, поправляя воротник пальто. — У Марины форс-мажор. Няня заболела, а ей на смену выходить. Не увольнять же ее теперь? Она мать-одиночка, ей тяжело.
— А мне легко? — я с трудом сглотнула вязкую слюну. — Я заразная, Сергей! Я пью лошадиные дозы антибиотиков. Врач сказал соблюдать строгий постельный режим. Как я буду за ними следить?
— Да не надо за ними следить! — повысил голос муж, словно разговаривал с бестолковым подростком. — Я же сказал: мультики включи, дай планшеты. Суп в холодильнике есть, разогреешь. Тебе всё равно лежать! Лежи на диване в зале, заодно и приглядишь.
В этот момент из гостиной раздался грохот. Старший племянник, Денис, решил проверить на прочность стеклянную дверцу книжного шкафа.
— Дядя Сережа, а где приставка? — крикнул он из комнаты, совершенно не обращая внимания на мое присутствие.
— Сейчас, Деня, тетя Лена вам всё включит! — бодро отозвался муж.
Затем он повернулся ко мне, быстро чмокнул в воздух где-то около моей щеки, брезгливо стараясь не касаться лица, и потянулся к дверной ручке.
— Всё, я погнал. У меня важное совещание в час, шеф шкуру спустит, если опоздаю. Марина их заберет… ну, вечером. Часов в девять. Или в десять. Как смену сдаст.
— Сергей, стой! — я попыталась схватить его за рукав, но пальцы соскользнули с гладкой ткани пальто. — Ты не можешь их здесь оставить. Позвони своей матери, отвези к ней!
— Мама на даче, — отрезал он, уже стоя на лестничной клетке. — Лена, не делай мне нервы. Будь человеком. Мы же семья, должны помогать друг другу. Давай, до вечера!
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок.
Я осталась стоять в коридоре, прислушиваясь к тому, как торопливо стучат по ступенькам его ботинки. Он сбежал. Просто привел в дом, где находился тяжелобольной человек, двух гиперактивных детей, сбросил ответственность и сбежал на работу.
Из кухни послышался звук бьющегося стекла.
Я закрыла глаза. Голова кружилась так сильно, что стены прихожей, казалось, начали сдвигаться. Слабость накатывала удушливыми волнами, по спине текли холодные струйки пота.
Мне нужно было немедленно лечь, иначе я бы просто потеряла сознание прямо здесь, на коврике у двери.
— Тетя Лена! — из кухни выбежал пятилетний Рома. В руках он держал осколок моей любимой керамической чашки для заваривания трав. — А мы пить хотим! Дай сок! И Денис сказал, что хочет макароны с сосисками.
Я посмотрела на ребенка. У него были такие же упрямые, темные глаза, как у моего мужа. И он смотрел на меня не как на больного человека, а как на обслуживающий персонал, который почему-то медлит с выполнением заказа.
— Рома, положи осколок, — едва слышно прохрипела я. — Пожалуйста. Ты порежешься.
— Сначала сок! — потребовал мальчишка и топнул ногой.
Я отлепилась от дверного косяка и, держась за стену обеими руками, медленно побрела на кухню. Шаг, еще шаг. В груди всё хрипело и свистело.
На столе валялись разорванные пакеты. Сергей даже не удосужился достать сок из упаковки. На полу блестели осколки моей чашки, а рядом растекалась лужица заваренного грудного сбора, который я приготовила себе утром.
Я опустилась на табуретку, чувствуя, как мелко дрожат колени. В голове билась только одна мысль, четкая и холодная, пробивающаяся сквозь жар болезни: в этот самый момент, когда мне нужна была элементарная помощь и покой, муж не просто отвернулся от меня.
Он хладнокровно принес меня в жертву интересам своей сестры.
— Тетя Лена! Ма-ка-ро-ны! — раздалось из коридора. Денис присоединился к брату, и теперь они стояли на пороге кухни вдвоем, ожидая сервиса.
Я достала телефон из кармана пижамы. Руки тряслись. На экране высветилось время: 10:15 утра. До вечера было еще целых десять часов. Десять часов ада, которые мне предстояло выжить.
Я открыла контакты и нашла номер Марины. Гудки шли долго, монотонно, отзываясь болью в висках.
— Да? — раздался в трубке бодрый, совершенно не запыхавшийся голос золовки, на фоне которого почему-то играла ритмичная музыка, совсем не похожая на рабочий шум офиса.
— Марина… — я снова зашлась в кашле, прикрывая трубку рукой. — Забирай детей. Прямо сейчас.
— Ой, Леночка, приветик! — щебетала золовка. — А Сережа не сказал? Я же на смене. Ой, у меня тут клиенты, не могу говорить. Ты там лежишь всё равно, пригляди, а? Они у меня золотые. Всё, целую, пока!
Связь оборвалась.
Я посмотрела на экран. «Золотые» дети в этот момент уже потрошили ящик с кастрюлями, доставая металлические крышки, чтобы, видимо, устроить оркестр.
Мой взгляд упал на кухонный нож, лежащий на столешнице. А потом на аптечку, стоящую рядом с плитой. Я была на пределе своих физических и моральных сил.
Но именно в эту секунду, глядя на творящийся хаос, я поняла: если я сейчас просто лягу и сдамся, они разнесут квартиру, а я сойду с ума.
Нужно было что-то делать. И делать быстро, пока я еще могла стоять на ногах.
Грохот металлических крышек по кафельному полу кухни казался ударами кувалды прямо по моему воспаленному мозгу.
Я сделала глубокий вдох, который тут же оборвался хрипом, и шагнула к мальчишкам.
— Положили. Это. На место, — мой голос прозвучал так жутко, низко и сипло, что Денис с Ромой разом замерли.
Наверное, я действительно выглядела пугающе: бледная, с лихорадочным румянцем на щеках, всклокоченными волосами и абсолютно безумным взглядом.
Дети переглянулись, и старший нехотя бросил крышку обратно в ящик.
— Марш в зал. Оба.
Я на автопилоте достала из холодильника сосиски, бросила их в микроволновку прямо в упаковке — сил варить макароны не было никаких. Налила в пластиковые стаканы сок.
Каждое движение давалось с таким трудом, словно к рукам и ногам привязали пудовые гири. Сердце колотилось где-то в горле.
Поставив тарелку с горячими сосисками и кусками хлеба на поднос, я отнесла всё это в гостиную.
— Вот еда. Вот ваши планшеты, — я сунула им в руки гаджеты, которые Сергей услужливо оставил на диване. — Включите мультики. Из комнаты не выходить. Ничего не трогать.
— А мы хотели макароны… — затянул было младший, но я просто развернулась и вышла, прикрыв за собой дверь.
Я доплелась до спальни и рухнула на разобранную постель прямо поверх одеяла.
Легкие горели огнем. Я свернулась калачиком, пытаясь унять нарастающую дрожь. Градусник на тумбочке манил своей безжалостной правдой. Я сунула его под мышку.
Пока тянулись электронные минуты, рука сама потянулась к телефону. Нужно было написать начальнице, что мой больничный, судя по всему, затянется надолго.
Отправив сообщение, я машинально смахнула шторку уведомлений. Среди спама и новостей висело оповещение из соцсети: «Марина добавила новую историю».
Я не знаю, почему я туда нажала. Наверное, сработала какая-то женская интуиция, подсказавшая мне, что веселая музыка на фоне ее звонка была неспроста.
Экран мигнул, и передо мной появилась фотография.
Никакого форс-мажора. Никакой злой начальницы, которая не отпускает с работы бедную мать-одиночку.
На фото была запечатлена изящная рука Марины со свежим, только что сделанным маникюром. Пальцы сжимали пузатый бокал с игристым вином. На заднем фоне угадывался интерьер дорогого спа-салона в центре города.
Подпись гласила: «Наконец-то день для себя! Спа, массаж и ноготочки».
Я смотрела на этот текст, и буквы расплывались перед глазами. Не от слез. От обжигающей, концентрированной ярости.
Градусник противно запищал. Тридцать девять и две.
Я сделала скриншот Марининой истории. Мои пальцы тряслись то ли от дикой лихорадки, то ли от гнева.
Открыла чат с мужем. Отправила картинку. И тут же набрала его номер.
Он ответил не сразу. Только после пятого гудка в трубке раздался его недовольный, приглушенный голос:
— Лена, я же сказал, у меня совещание. Что случилось? Квартиру спалили?
— Ты видел, что я тебе прислала? — мой голос сорвался на кашель, я зажала рот рукой, чтобы не задохнуться, и с трудом продолжила: — Это, по-твоему, форс-мажор на работе?
Повисла короткая пауза. Видимо, он наконец-то открыл мессенджер.
— Лен… ну чего ты начинаешь? — тон Сергея из раздраженного стал примирительным, но с противными нотками превосходства, как будто он успокаивал истеричку.
— Ну перепутала она дни. Записалась давно, а няня отвалилась. Не отменять же запись, там предоплата сгорает.
— Предоплата сгорает? — я не верила своим ушам. — А то, что я сгораю от температуры, тебя не волнует?! У меня тридцать девять и две, Сергей! У меня двусторонняя пневмония!
— Ой, не драматизируй! — рявкнул он, мгновенно теряя терпение. — Можно подумать, ты там вагоны разгружаешь. Лежишь на диване, в телефон втыкаешь. Мультики им включи и спи себе! Делов-то!
— Забери их. Сейчас же. Или я звоню в опеку и полицию, и говорю, что в моей квартире находятся двое безнадзорных детей.
— Ты в своем уме?! — злобно зашипел Сергей. — Какая полиция? Это мои племянники! Лена, если ты сейчас устроишь цирк и испортишь Марине выходной, я тебе этого не прощу. Я приеду вечером. Всё, не беси меня, я занят!
Он сбросил вызов.
Я отбросила телефон на кровать и закрыла лицо руками. Хотелось выть от бессилия и обиды. Человек, которому я клялась в верности и поддержке, только что вытер об меня ноги.
В соседней комнате что-то с глухим стуком упало, а затем раздался пронзительный детский плач. Кажется, младший. И крик старшего: «Отдай, это мое!».
Они начали делить планшет.
Я попыталась встать, но комната резко поплыла перед глазами. Меня затошнило от слабости. Я поняла, что если сейчас выйду туда, то просто упаду в обморок прямо на их разбросанные кроссовки.
И тут я вспомнила про Катю.
Моя лучшая подруга, крестная моего неслучившегося ребенка, которого мы потеряли два года назад. Катя работала на удаленке и жила в трех остановках от меня.
Я снова схватила телефон. Гудки.
— Ленуська, привет! Как ты? Живая? — ее бодрый голос был спасательным кругом в этом море абсурда и предательства.
— Кать… — я громко всхлипнула. Впервые за всё это время по щекам покатились горячие слезы. — Кать, мне очень плохо. Пожалуйста, приедь.
— Так, стоп. Плачешь почему? Температура не сбивается? Скорую вызвала? — голос подруги мгновенно стал стальным, деловым.
— Сергей… он привез детей Марины. Уехал. А я встать не могу. Они там дерутся…
Я сбивчиво, прерываясь на удушливый кашель, рассказала ей всё. И про сосиски, и про разбитую чашку, и про скриншот из элитного спа-салона.
В трубке повисла тяжелая, звенящая тишина. Катя умела молчать так, что становилось страшно.
— Значит так, — наконец отчеканила она. — Ничего не делай. Не вставай. Пусть хоть на голове стоят и обои отрывают. Тебе плевать на ремонт, поняла?
— Кать, они же разнесут…
— Лежи! Я буду через пятнадцать минут. И, Лена, собирай силы. Нам с тобой сегодня предстоит много дел.
Она отключилась.
Я откинулась на влажные подушки, слушая, как в гостиной плач перерастает в настоящую истерику. Рома вопил так, словно его резали.
Через двадцать минут в замке повернулся ключ. Я всегда оставляла Кате запасной комплект на случай, если мне станет хуже или понадобится привезти лекарства.
Я услышала, как хлопнула входная дверь.
В гостиной резко оборвался крик. Воцарилась гробовая тишина.
В спальню вошла Катя. На ней было спортивное худи, джинсы, а в руках — огромный пакет из аптеки. Взгляд у нее был такой, что я бы на месте Марининых детей добровольно спряталась под диван.
— Ну что, мать, — она подошла ко мне, потрогала ледяной рукой мой пылающий лоб. — Как я погляжу, твой муж окончательно берега попутал.
— Что там… дети? — прохрипела я.
— Дети сидят на диване по стойке смирно и смотрят в стену, — усмехнулась Катя, доставая из пакета ампулы и шприцы. — Я им популярно объяснила, что если они издадут хоть звук, я заберу у них планшеты навсегда. Непедагогично, зато эффективно.
Она быстро и профессионально набрала в шприц лекарство — Катя когда-то успела отучиться в медколледже.
— Сейчас собьем тебе температуру литической смесью.
Укол был болючим, но уже через десять минут меня начало отпускать. Туман в голове слегка рассеялся, жар перестал плавить кости, дыхание стало чуть ровнее.
Катя принесла мне крепкий теплый чай с лимоном и уселась в ногах кровати.
Катя просидела со мной около двух часов.
Она просто сидела на краю постели, гладила меня по руке и слушала, как я хрипло плачу от обиды.
— Ты же понимаешь, что это ненормально? — тихо спросила она, когда я немного успокоилась. — То, как он с тобой обращается.
— Понимаю, — я вытерла мокрое лицо рукавом пижамы.
— Выздоравливай в первую очередь. А с ним… Лен. Но позволять так вытирать об себя ноги нельзя. Жизнь у тебя одна.
Перед уходом Катя налила детям суп, чтобы они не разнесли кухню окончательно в поисках еды, проверила мою температуру — она упала до терпимых тридцати семи и восьми — и уехала. Ей нужно было возвращаться к своей работе и своей жизни.
Оставшуюся часть дня я провела в полудреме. Дети в гостиной шумели, дрались из-за планшетов, что-то с грохотом уронили в коридоре, но мне было всё равно. Я берегла крохи сил.
Сергей вернулся в начале девятого вечера.
В замке повернулся ключ, хлопнула дверь, раздался его бодрый, громкий голос. Мальчишки с визгом выбежали ему навстречу.
Я медленно села на кровати, чувствуя, как от резкого движения кружится голова.
Сергей заглянул в спальню. В его взгляде не было ни капли вины или беспокойства. Только легкое, снисходительное раздражение от того, что я всё еще лежу.
— Ну что, живая? — хмыкнул он. — А панику-то разводила. Дети вон сытые, играют. Ничего же не случилось, никто не умер.
В этот момент в его кармане зазвонил телефон. На экране высветилось фото Марины.
Сергей включил громкую связь, параллельно стягивая с шеи галстук.
— Сереж, привет! — голос золовки был расслабленным. — Слушай, тут такое дело… У меня на завтра нарисовались очень серьезные планы. Встречи по бизнесу, ну ты понимаешь. Я вообще никак не успеваю пацанов забрать.
Сергей переступил с ноги на ногу, всё еще не глядя на меня.
— Пусть у вас переночуют, а? — продолжала щебетать Марина. — И завтра до вечера побудут. Ленка же всё равно дома валяется, какая разница?
— Да без проблем, Марин, — легко ответил муж. — Пусть остаются, конечно. Завтра заберешь.
Он потянулся к экрану, чтобы сбросить вызов, но я заговорила. Мой голос был хриплым, тихим, но в нем звенел такой металл, которого я сама от себя не ожидала.
— Нет.
Сергей удивленно уставился на меня, телефон так и остался зажат в его руке.
— Что — нет?
— Дети здесь не останутся. Ни на ночь. Ни на завтра, — чеканя каждое слово, произнесла я.
Сергей закатил глаза и тяжело, мученически вздохнул.
— Лена, опять ты за свое? Ну что тебе стоит? Они в зале лягут, ты их даже не услышишь!
Я встала с кровати. Ноги предательски дрожали, грудь сдавило от желания закашляться, но я заставила себя стоять прямо и смотреть ему в глаза.
— Сергей, слушай меня очень внимательно. Если через двадцать минут этих детей не будет в моей квартире, завтра утром я подаю на развод.
Он замер. В его глазах мелькнуло искреннее непонимание, которое тут же сменилось жгучей, неконтролируемой злостью.
— Ты совсем больная?! — рявкнул он. — Из-за одной ночевки разводиться?!
— Из-за того, что я для тебя пустое место. У тебя двадцать минут. Если они остаются, я прямо сейчас вызываю такси и уезжаю к маме. А завтра иду к адвокату и подаю на раздел имущества.
Он понял, что я не шучу. Что-то в моем осунувшемся, бледном лице с лихорадочно горящими глазами подсказало ему — это не пустая истерика. Это край.
Сергей грязно, сквозь зубы выругался и вылетел в коридор.
Я слышала, как он зло орет на мальчишек, заставляя их одеваться. Как они капризничают, не желая уходить.
Через десять минут он снова стоял на пороге спальни. Уже одетый, с ключами от машины в руках.
В его лице не было ни тени раскаяния. Ни капли жалости к жене, которая с трудом держалась на ногах от тяжелой болезни. Его черты исказила гримаса брезгливого презрения.
— Эгоистка, — выплюнул он мне в лицо, словно ядовитую слюну. — Только о себе и думаешь. Никакой эмпатии. Семья — это взаимовыручка, а ты просто меркантильная.
Он развернулся и ушел. Входная дверь захлопнулась.
Я осталась одна.
В квартире наконец-то повисла звенящая, глубокая тишина. Я вернулась в постель, натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза. Завтра нужно будет снова вызывать врача.
— Да что это за работа такая, когда твоя жена целыми днями сидит в компьютере? Нет бы, пошла в магазин, продавать что-то, или те же полы мыть, хоть какая-то работа! А она только сидит целыми днями в компьютере! Разводись с ней, сынок! Не будет тебе счастья с женщиной, которая не знает, что такое настоящий труд!