Вадим сел на сумку и дёрнул молнию.
– Лид, переведи сегодня, а? – сказал он, не поднимая головы. – Я вечером уже в поезде, а платёж по машине в понедельник.
Я стояла в дверях спальни с телефоном в руке. На экране висела сумма: 184 316 рублей. Мои декретные пришли вчера, и я полночи лежала и прикидывала, что на них куплю.
– Все? – спросила я.
– А смысл по кусочку? Закинем досрочно – платёж упадёт на восемь тысяч. Сама потом спасибо скажешь.
Тёма сидел на полу между нами и возил пожарную машину по сумке, по папиной ноге, по моим тапкам.
– Пап, а в Перми медведи есть?
– Есть, – сказал Вадим. – Привезу тебе медведя.
– Мне через месяц коляску брать, – сказала я. – И кроватку.
– Возьмёшь с рук. Тёмкина на балконе стоит, протрёшь – и поехали.
– У неё колесо на соплях. Ты сам его проволокой прикручивал.
Вадим встал, отряхнул колени и наконец на меня посмотрел.
– Лида. Премию опять срезали. Весь участок без премии сидит, понимаешь? Я тебе двадцать пять тысяч на месяц оставлю, крутись пока как-нибудь. А кредит сам себя не закроет.
Двадцать пять тысяч на троих – с садиком, с моими витаминами, с Тёмкиными ботинками, из которых он вырос ещё в сентябре. Эту математику я знала наизусть: курица по акции, гречка, творог только ребёнку. Хорошо хоть за жильё платить не надо: квартира бабушкина, записана на меня, коммуналку я гашу сама.
Я ушла на кухню. На верхней полке, за пакетами с крупой, стояла жестяная банка из-под кофе. На крышке я ещё летом вывела маркером: «КОЛЯСКА». Внутри лежало одиннадцать тысяч – сотнями и пятисотками, всё, что удалось не потратить с июня. На хорошую коляску надо было хотя бы тридцать.
Я открыла приложение, стёрла сумму и набрала другую. Нажала «перевести». Вадим пришёл на кухню, глядя в свой телефон.
– Сто шестьдесят четыре? – Он поднял брови. – А остальное?
– Двадцать я оставила. На коляску.
– Лид, я же просил всё.
– А я перевела не всё, – сказала я. – Коляска будет новая, Вадим. Не с балкона.
– Двадцать тысяч – это почти месяц платежа, ты вообще соображаешь? Я на участке Гошу за себя оставил, он мне на Тракторной за две недели все сроки завалит, я вернусь – разгребать буду. А тут коляска.
– Соображаю. Машина подождёт. Ребёнок – нет.
Он постоял, покачался с пятки на носок. Я видела, что ему хочется добавить что-то ещё, и видела, как он передумал. Взял со стола бутерброды, которые я завернула ему в дорогу, и сунул в карман куртки.
– Ну сиди со своей банкой, – сказал он уже из прихожей.
Тёму он поцеловал в макушку. Меня – нет. Хлопнула дверь, внизу пискнул домофон.
В десять вечера позвонила свекровь. Нина Аркадьевна звонила редко и всегда по делу, поэтому я сразу подумала про плохое.
– Уехал? – спросила она без всякого «здравствуй».
– Уехал. А что случилось?
– Поездом или самолётом?
– Поездом. В девять сорок, с главного вокзала. В Пермь, на две недели.
– В Пермь, – повторила она. – Ну-ну.
И положила трубку. Я ещё долго смотрела на погасший экран. Куда и на чём уезжает её сын, свекровь не спрашивала никогда.
***
В понедельник Нина Аркадьевна пришла без звонка, в половине девятого утра. Я только вернулась из сада и даже куртку снять не успела.
– Не разувайся, я сама, – сказала она и прошла мимо меня на кухню, не расстёгивая пальто.
Пакет с продуктами она поставила на табуретку и открыла холодильник. Постояла. Достала телефон и сфотографировала полки – сначала целиком, потом ближе, кастрюлю с макаронами и полбатона варёной колбасы.
– Вы что делаете? – спросила я.
– Смотрю, чем моего внука кормят. – Она щёлкнула ещё раз, уже дверцу с одиноким кетчупом. – И вчерашние макароны.
– Тёма в саду завтракает и обедает.
– А ты где завтракаешь? – Нина Аркадьевна посмотрела на мой живот, потом мне в лицо. – Тоже в саду?
Я не ответила. Она закрыла холодильник, вышла в прихожую и остановилась над обувной полкой. Мои сапоги стояли с краю. Правый я неделю назад подклеила «Моментом», и по шву вылезла засохшая белая полоса. Свекровь присела, повернула сапог к свету и сфотографировала его тоже.
– Это-то вам зачем?
– Для истории. – Она выпрямилась, держась за стену. – Звонит он тебе?
– Вечером. Там связь плохая, видео не тянет.
– Не тянет, значит. А что за объект, не говорил?
– Склад какой-то. Нина Аркадьевна, что вам нужно?
– Декретные твои пришли?
– Пришли. Я Вадиму отдала, на кредит.
Она замерла. Потом достала из сумки блокнот в клеточку, из тех, что продают в киоске у остановки, и что-то в нём записала.
– Все отдала?
– Двадцать себе оставила.
– Двадцать, – сказала она и записала ещё.
Вот тут я и поняла, зачем она пришла. Вадим, наверное, нажаловался матери: сижу у него на шее, деньги улетают неизвестно куда. И мать явилась с ревизией – с телефоном и блокнотом, чтобы было что предъявить.
Я открыла входную дверь и встала рядом с ней.
– Нина Аркадьевна. Либо вы убираете телефон и блокнот, либо я вас провожаю. Я вам не опись имущества.
Свекровь посмотрела на открытую дверь, на меня, на мой живот. Убрала блокнот в сумку, телефон – в карман пальто.
– Курицу в морозилку не клади, – сказала она. – Свари сегодня же, пока свежая.
Уже на площадке обернулась:
– И сапоги пока не выкидывай.
Двери лифта закрылись раньше, чем я успела спросить, при чём тут сапоги.
Вечером позвонила мама.
– Лидочка, выручи до пенсии, – сказала она тем голосом, каким просила всегда. – Четыре тысячи. Таблетки от давления кончились, а цены в аптеках – сама знаешь.
Я знала. Я восемь лет простояла за аптечным прилавком, и цены на мамины таблетки помнила лучше, чем свой пин-код.
– Мам, какие таблетки на четыре тысячи? Я тебе в сентябре три упаковки принесла.
– Кончились, говорю. Мне новые выписали, импортные. Тебе для матери жалко?
Я перевела четыре тысячи. Из тех двадцати, что оставила на коляску.
Вадим вернулся в воскресенье вечером. С той же сумкой, в той же куртке и с красным облупленным носом.
– Папа, ты как помидорка! – закричал Тёма и повис у него на шее.
– Ветер там, Тёмыч. На объекте весь день на улице. – Вадим потёр нос тыльной стороной ладони. – Пермь тебе не Сочи.
– А медведь?
– Не нашёл медведя. В следующий раз.
На левом запястье у него блестели новые часы – тяжёлые, с тёмно-синим циферблатом. Таких я у него раньше не видела.
– Это откуда? – спросила я.
– Бригада скинулась. На днюху, заранее. – Он снял часы, положил на полку в прихожей и полез в холодильник. – Лид, есть что поесть нормальное?
– У тебя же премию срезали. А у бригады, значит, нет?
– У меня срезали, у пацанов нет. Ты к чему?
Я не знала, к чему. Просто стояла в коридоре и смотрела на часы, которые стоили, наверное, как коляска с кроваткой вместе.
– Двадцать второго днюха, – сказал Вадим с набитым ртом. – Я пацанов с участка позвал, человек восемь. Мать придёт, твоя тоже. Стол чтоб нормальный был, Лид, не как обычно. Не позорь меня.
Он достал из кошелька пятитысячную и положил на стол, рядом с хлебницей.
– Это на двенадцать человек? – спросила я.
– Ну ты же у меня экономист.
***
Двадцать второго я встала в шесть и к обеду уже не чувствовала поясницы. Из пяти тысяч и того, что пришлось вытряхнуть из банки с коляской, вышли две запечённые курицы с картошкой, селёдка под шубой, оливье, пирог с капустой и соленья, которые свекровь привезла ещё в сентябре.
Мама пришла первой, в три часа, с новой стрижкой и в медный цвет.
– Ой, это Светка с третьего этажа покрасила, по-соседски, почти даром, – сказала она, поймав мой взгляд. – Идёт мне?
– Идёт, – ответила я.
Она попробовала оливье прямо из миски, облизала ложку и поморщилась.
– Майонеза пожалела. Мужики любят, чтоб сочно было.
Вадим пришёл с работы в шесть, долго плескался в душе и вышел в чистой рубашке, надушенный. Когда я зашла в ванную за полотенцем для гостей, на раковине рядом с его бритвой лежали те самые часы. Перед душем он всегда их снимал, берёг.
Гости собрались к семи. Восемь мужчин с участка, двое с жёнами, мама, Тёма в новой футболке с динозавром. Свекровь пришла последней, в лучшем своём костюме. В руке у неё был плотный подарочный пакет, из которого торчал угол красной пластиковой папки.
Про нос сына она ничего не сказала. Посмотрела на него долгим взглядом, поцеловала в щёку и села с краю, ближе к двери.
Первый тост Вадим поднял сам.
– За мою жену! – Он обнял меня за плечи, и я чуть не выронила блюдо с пирогом. – Учитесь, мужики. Моя Лида из одной курицы три блюда сделает и ещё на суп останется. Экономист! Скажи, Лид, почём сапоги клеила?
Мужики засмеялись. Мама смеялась дольше всех.
Я поставила пирог на стол и не села.
– Вадим дал на этот стол пять тысяч, – сказала я. – Всё остальное – из денег, которые я откладывала на коляску. Так что ешьте, ребята, не стесняйтесь. Коляска у нас сегодня вкусная.
Стало тихо. Кто-то кашлянул. Гоша, самый старший из бригады, седой, с обветренным лицом, отложил вилку.
– Вадь, ты чего жмёшься-то? – спросил он с добродушным удивлением. – Нам же в октябре премию дали. Всем по сорок.
– Мне вычли, – быстро сказал Вадим. – За технику. Долгая история.
Гоша пожал плечами и потянулся за огурцом. А свекровь поднялась, взяла свой пакет и вышла на середину комнаты, между столом и телевизором.
– Раз уж у нас про деньги, – сказала Нина Аркадьевна, – то и я своё подарю. Вадик, это тебе. С днём рождения, сынок.
Она достала красную папку, раскрыла её и начала раскладывать по столу фотографии – прямо между салатницами, как пасьянс.
– Двенадцатое сентября. – Первый снимок лёг возле оливье. – Сочи. Ты мне в этот день звонил из Екатеринбурга, жаловался, что там дожди.
На фотографии Вадим лежал на шезлонге у бассейна. Рядом с ним, в белой шляпе, сидела рыжая девушка лет двадцати пяти и целовала его в плечо.
– Третье ноября, Анталья. – Второй снимок свекровь положила рядом с первым. – В Перми, я так понимаю, пальмы в этом году хорошо прижились.
Тот же Вадим и та же рыжая стояли у длинного ресторанного стола: горки креветок, дыни, торт в три яруса.
– Папа с тётей! – звонко сказал Тёма и потянулся к фотографии.
Мама перехватила его руку и усадила внука обратно на стул.
– А это тоже третье ноября, – сказала свекровь и положила третий снимок рядом со снимком шведского стола. – Твой холодильник, сынок. В тот же день, в половине девятого утра. Макароны и полбатона колбасы.
Свою кастрюлю я узнала сразу. Я узнала бы её из тысячи.
– И Лидины сапоги. – Четвёртая фотография, белая полоса клея по шву. – Пятую зиму носит.
– Мам, ты чего… – Вадим встал, и стул за ним скрежетнул по полу. – Это коллега, мы там по работе были. Это вообще фотошоп, ты где это взяла?
– На её странице во «ВКонтакте», – ответила Нина Аркадьевна ровно, как на планёрке. – Страница открытая. Карина Зуева, двадцать шесть лет, любит море и своего медвежонка. Медвежонок – это ты, если что. Там ещё сорок фотографий, я распечатала не все.
Потом она достала из папки прозрачный файл с бумагами.
– Договор найма. Однокомнатная, Набережная, двенадцать. Наниматель – Корнилов Вадим Олегович, с первого июня. Подпись твоя, я её с первого класса знаю. И копии расписок. – Свекровь выложила веером шесть листков. – По сорок две тысячи каждый месяц. Ни разу не задержал, хозяйка тобой довольна.
– Сорок две тысячи за однушку?! – ахнула мама. – Это что ж там за хоромы такие? Я на пенсию столько не получаю!
– На Набережной сейчас так, – сказал Гоша, не поднимая глаз от тарелки. – Новостройки. У дочки подруга за сорок пять снимает.
– Какая Пермь, Вадь? – подал голос парнишка в свитере с оленями, с дальнего конца стола. – Ты ж в отпуске был. Две недели, в начале ноября, ты мне ещё свою смену скинул.
Вадим обошёл стол и взял меня за локоть.
– Лид. Пойдём на кухню, – сказал он тихо. – Я тебе всё объясню, это вообще не то, что ты думаешь.
– Вот, – сказала свекровь, даже не повернувшись к нему. – Слышали все? На кухню. Объяснит.
Я высвободила локоть.
– Когда ты купил тур? – спросила я.
Вадим смотрел на меня и молчал. Вместо него ответила Нина Аркадьевна: достала из папки последний лист, скриншот с той же страницы. Рыжая Карина в панаме держала распечатку брони, а под фотографией стояла подпись: «Любимый сказал: собирай купальник!!!» И дата – 29 октября.
– Двадцать девятого, – сказала я вслух, для всех. – А двадцать восьмого я перевела тебе декретные. Сто шестьдесят четыре тысячи. На досрочное погашение.
Кто-то из жён тихо сказал: «Господи». Гоша снял очки и стал протирать их краем скатерти.
– Лида, я верну, – сказал Вадим. – Всё верну, честное слово, я просто…
Он не договорил. Посмотрел на мать, на фотографии, на Тёму, который снова тянулся к картинке с тётей. Потом развернулся и вышел в прихожую. Я слышала, как он сдёрнул куртку с вешалки и как сунул ноги в ботинки, не расшнуровывая. Входная дверь хлопнула так, что звякнули рюмки в серванте.
Гости уходили минут пятнадцать – тихо, боком, не глядя друг на друга. Жёны забирали со спинок стульев свои сумки. Подарочные пакеты так и остались стоять у стены невручёнными. Гоша на пороге неловко сжал моё плечо.
– Ты это… держись, Лид, – сказал он.
Мама достала из сумки три пластиковых контейнера и начала перекладывать в них оливье, шубу и полкурицы.
– Не пропадать же добру, – сказала она. – Вам тут теперь не до еды.
Свекровь собирала фотографии обратно в папку, аккуратно, по датам. Одну она оставила на столе – ту, где мой холодильник.
– Уложи ребёнка, Лида, – сказала она. – А потом я тебе расскажу, сколько я про это знаю.
***
Тёму я уложила в половине одиннадцатого. Он долго ворочался и спрашивал, куда ушёл папа и почему бабушка Нина подарила папе картинки с тётей, а не машинку.
На кухне свекровь мыла посуду. Мама сидела за столом над своими контейнерами и пила чай.
– С какого времени? – спросила я с порога.
Нина Аркадьевна выключила воду.
– С июня. Валя позвонила, мы с ней тридцать лет в одной бухгалтерии просидели. Это её однушка на Набережной. Говорит: Нина, твой Вадик у меня квартиру снял, с девушкой. Я, говорит, думала, это Лида, а девушка рыжая.
– И вы молчали.
– Молчала.
Она вытерла руки и достала из сумки тот самый блокнот в клеточку. Раскрыла на первой странице. Там её круглым бухгалтерским почерком шли даты: июнь – Самара, три дня; июль – Казань, неделя; сентябрь – Екатеринбург, десять дней; конец октября – Пермь. И возле каждой строчки стояла маленькая галочка.
– Пять месяцев, – сказала я. Пол вдруг поехал куда-то вбок, и я взялась за дверной косяк. – Я Тёме кашу на воде варила. Я сапоги клеила. А вы ходили и фотографировали мой холодильник.
– Фотографировала. – Свекровь повернулась ко мне. – А теперь скажи честно. Приди я к тебе в июле с этой новостью – что бы ты сделала?
Я молчала.
– Ты бы его спросила. А он бы тебе сказал: мать из ума выжила, Валька всё напутала, квартиру для приезжих из бригады сняли. И ты бы ему поверила, Лида. Ты бы ему ещё и борщ налила. Я тебя шесть лет знаю.
– Не знаю, – сказала я.
– Знаешь. Поэтому мне нужны были договор, расписки, фотографии и полный стол свидетелей. Чтобы на кухне он тебе ничего не объяснил. Чтобы объяснять было нечего.
Сказала она это спокойно, как будто рассказывала, почему квартальный отчёт сошёлся не с первого раза.
– Нина, ты хоть понимаешь, что натворила? – Мама отставила чашку. – Сына родного, при людях, при ребёнке! Это какой же матерью надо быть!
– Той, которая его вырастила, – ответила свекровь.
– Лида. – Мама повернулась ко мне всем телом. – Ты только сгоряча не дури. Гулящий, да свой. Все они гуляют, твой отец тоже гулял, и ничего, прожили. Ты на восьмом месяце. Пусть до родов поживёт, деньги в дом носит, в роддом тебя отвезёт. А родишь – тогда и подашь, и на алименты, и на развод, и всё с него по-умному стрясёшь.
Свекровь неожиданно кивнула.
– А ведь Римма дело говорит, – сказала Нина Аркадьевна. – Шесть недель потерпеть, и он тебе всё сам в зубах принесёт, лишь бы мы молчали. Я бы на твоём месте, может, так и сделала.
Я вышла из кухни и открыла дверь в ванную. Его зубная щётка стояла в стакане рядом с моей, щетина к щетине. На раковине лежала бритва с чёрными волосками в сетке, и рядом – часы с тёмно-синим циферблатом, которые он забыл, когда убегал.
Можно было по-умному. Шесть недель – не срок. Я смотрела на бритву и представляла, как завтра в семь утра он будет ею бриться в метре от меня, насвистывая, и как потом скажет «Лид, ну хватит дуться». Не смогла. Не из гордости, гордости во мне к тому вечеру оставалось на донышке. Меня просто замутило от мысли, что он ещё хоть раз наденет здесь свои тапочки.
Я взяла щётку и бритву двумя пальцами и бросила в пакет. Часы сунула в карман.
– Нина Аркадьевна, – позвала я в сторону кухни. – У вас есть кто-нибудь, кто прямо сейчас поменяет замок?
Свекровь вышла в коридор, на ходу доставая телефон.
– Есть. – Она уже набирала номер. – Серёжа? Это Корнилова. Подъедешь сейчас? Личинку поменять. Да, прямо сейчас. Адрес сброшу.
– Лида! – Мама выскочила следом. – Ты куда его на ночь глядя выгоняешь?
– У него на Набережной квартира, – сказала я. – Оплачена по тридцатое.
Мешки для строительного мусора Вадим сам купил летом, когда собирался перестилать балкон, и так и не перестелил. Я вытряхивала в них ящики комода: футболки, носки, рыбацкий комбинезон, зарядки, дезодорант, всё подряд, не складывая. Свекровь молча держала мешки открытыми. Мама стояла в дверях спальни и повторяла, что соседи увидят.
– Прописан он у меня, – сказала Нина Аркадьевна, затягивая на третьем мешке узел. – А квартира твоя, бабушкина. Пусть идёт к своей рыжей. Ко мне придёт – я и свою личинку поменяю.
Серёжа приехал без двадцати двенадцать, молчаливый парень с чемоданчиком. Двадцать минут он жужжал в двери, отдал мне три новых ключа на кольце и взял деньги у свекрови. Сколько, я даже не видела.
Мешки мы выставили на площадку, к двери лифта. Шесть штук.
Мама уходила последней, с контейнерами в пакете.
– И в суд не беги, – сказала она уже на пороге. – Хоть судом-то его не позорь. Он отец, он и так давать будет. Проспится, одумается.
– Хорошо, мам, – ответила я. – Подожду.
Свекровь ушла в первом часу. Сказала «утром позвоню» и не обняла меня, и я её тоже. Мы с ней не умели.
В начале второго в замке заскрежетал ключ. Старый ключ в новой личинке не проворачивался, дёргался, царапал. Потом в дверь постучали.
– Лид. Открой, – сказал Вадим. – Я поговорить.
– Сумки на площадке, – ответила я через дверь.
– Лида, ну не дури. Открой, я хоть Тёмку увижу.
– Не сегодня.
Молчание. Шорох мешков. Потом его голос стал другим, деловым.
– Часы. Часы мои там, в ванной остались. Отдай хоть часы.
– Часы куплены на мои декретные, – сказала я. – Я их оставлю себе.
– Это воровство, Лида! Ты понимаешь? Это статья!
– Это коляска, Вадим.
Он ударил в дверь ладонью, один раз. Потом, видимо, прислонился к ней лбом, потому что следующее сказал совсем близко, почти в ухо:
– Ты пожалеешь. Одна, с двумя, на пособии. Ещё приползёшь.
Лифт гудел долго: мешков было шесть, а рук у него две.
Когда внизу хлопнула подъездная дверь, я так и осталась стоять в тёмной прихожей. Три новых ключа лежали у меня в ладони, холодные, с острыми свежими бороздками. Я сжала их так, что стало больно, и только тогда заметила, что улыбаюсь. Впервые за много недель мне было некого ждать.
***
Часы ушли через неделю, по объявлению, в торговом центре у метро, за десять минут разговора с покупателем. Их хватило на новую коляску, серую, с большими колёсами, и ещё на кроватку.
Ульяна родилась третьего января. Из роддома нас забирала Нина Аркадьевна, на такси, с огромным розовым бантом, который она купила сама и сама же привязала к конверту кривым узлом.
Вадим приехал на следующий день. Час посидел на кухне, подержал дочь на вытянутых руках, как чужую сумку, посмотрел в телефон и ушёл. А с ноября до самых родов он передал через мою маму десять тысяч. Один раз.
Заявление на алименты я подала пятнадцатого января, с Ульяной в слинге. Девушка в приёмной мирового суда объяснила: считать будут с сегодняшнего дня, а за прошлое – только если докажу, что просила и мне отказывали. Я не просила. Я, как велела мама, ждала.
В феврале из его зарплаты удержали первые алименты. Через неделю, как рассказала свекровь, Карина съехала с Набережной. Ей Вадим, говорят, объяснил, что премию срезали.
Теперь он снимает комнату возле вокзала. На развод и на содержание для меня до трёх лет Ульяны я подала сама. На первое заседание, шестнадцатого марта, Вадим пришёл с юристом и справкой, по которой получает тридцать одну тысячу в месяц.
Мама звонит по воскресеньям. Спрашивает про внуков, а потом – не займу ли я пять тысяч до пенсии, у неё зубы. Я перевожу.
Нина Аркадьевна приходит по субботам, с курицей и творогом. Я открываю ей дверь и ставлю чайник. Про то, что она знала с июня, мы не говорим.
Тёма до сих пор спрашивает, когда папа привезёт из Перми медведя. Я отвечаю, что Пермь далеко.
Может, и надо было дотерпеть до роддома.
Банку из-под кофе я не выбросила. Стёрла с крышки «КОЛЯСКА» жидкостью для снятия лака и вывела маркером новое: «САПОГИ». Старые, с белой полосой клея, я сама вынесла к мусоропроводу.
— Я свою квартиру на Кристину переписываю, ей скоро рожать. А сама у тебя буду жить, — мать заявилась с чемоданами