– Верку твою я вычеркнула. И не смотри на меня так, Алёна, юбилей мой, а не твой.
Свекровь сказала это на всё кафе и подвинула ко мне распечатку рассадки. Третий стол, у окна. Там, где две недели назад я своей рукой вписала: «Вера Климова». Теперь поверх фамилии шла синяя черта. Дважды, с нажимом, так что бумага надорвалась.
Администратор Жанна сделала вид, что смотрит что-то в планшете. У неё на большом пальце был пластырь с зелёными динозаврами. Детский, видно, другого дома не нашлось.
– Впишите обратно, – сказала я.
– Не впишу.
– Лидия Семёновна, это моя сестра. Она к вам полтора месяца после суток ездила, когда вы запястье сломали. Голову вам над ванной мыла.
– Помню. Я ей спасибо говорила, и не раз. – Свекровь сложила очки в футляр и защёлкнула его. – Галя сказала: если Вера будет, она не придёт. А Галя со мной пятьдесят лет, мы с восемнадцати на ткацкой фабрике в одну смену стояли. А твоя Вера мне кто? Сестра невестки. Да ещё бывшая невестка моей Гали. Вот и подумай, кто тут кому ближе.
Вера шесть лет была замужем за Денисом, сыном Галины Фёдоровны. Познакомились они, между прочим, на нашей с Костей свадьбе. Весной развелись. Вера ушла сама, а кто там прав, кто виноват, Галина Фёдоровна давно решила за всех.
– Банкет оплачиваю я, – сказала я. – Аванс с моей карты, договор на меня.
Не стоило, наверное. Прозвучало как торговля на рынке. Но слово не воробей.
Лидия Семёновна посмотрела на меня поверх очков, которых на ней уже не было. Привычка у неё такая: снимет очки, а смотрит всё равно поверх.
– Подарок не попрекают, Алёна. Подарила так подарила. Или ты мне праздник купила, чтобы своих рассаживать?
Жанна осторожно спросила, оставляем ли сёмгу или меняем на судака. Свекровь ответила: судака, сёмга нынче жёсткая. Будто ничего и не было.
– Карточки с именами я в четверг в печать отдаю, – добавила Жанна, ни на кого не глядя. – Если что-то менять, то лучше сейчас.
Никто ничего менять не стал. Я взяла распечатку со стола, сложила вчетверо и убрала в сумку.
– А это вам зачем? – не поняла Жанна.
– На память.
Свекровь пообещала, что Вере позвонит сама, по-человечески. Я сказала, что по-человечески было бы спросить меня, прежде чем брать ручку. Она не ответила. Застёгивала пальто и смотрела в окно, где парковался чей-то белый фургон.
– Мне семьдесят будет, – сказала вдруг тихо, не мне, а стеклу. – Можно я хоть раз сделаю, как хочу.
И ушла, не попрощавшись с Жанной.
***
Дома Костя жарил картошку прямо в куртке, только ботинки снял. Выслушал меня, не оборачиваясь.
– Ну юбилей же мамин, – сказал он сковородке. – Семьдесят лет. Пусть зовёт кого хочет.
– На мои деньги.
– На наши. – Вот тут он обернулся. – Алён, мы вместе решили, что это подарок. Ты сама говорила: пусть у мамы будет нормальный праздник, раз папа не дожил.
Говорила. Сто шестьдесят тысяч за тридцать два человека в кафе «Сирень», восемьдесят из них я внесла авансом в начале сентября. Копила с частных заказов: вечерами после лаборатории сидела над чужими коронками, пока пальцы не белели от гипса. Костя в этом тоже участвовал. Ужин себе грел сам.
– Позвони ей, – попросила я. – Скажи, что так нельзя. Тебя она послушает.
– Не буду я маме перед юбилеем нервы мотать. У неё давление.
– А Вере мотать можно?
Он выключил газ и ушёл в ванную. Воду пустил на полную, как всегда, когда не хочет разговаривать. Противно, если честно. Шестнадцать лет вместе, а я всё жду, что он выйдет и скажет что-нибудь умное.
Вышел. Молча.
Сел есть, посолил картошку, не попробовав. Подарки не попрекают, тут свекровь права. Только я никого и не попрекала. Я просила вписать обратно одну фамилию.
Вера позвонила в одиннадцатом часу, я даже рта раскрыть не успела.
– Мне Лидия Семёновна звонила. – Голос у неё был ровный, как у диспетчера. Она после суток на скорой всегда так разговаривает. – Очень вежливо. Сказала, что ей неудобно перед Галиной Фёдоровной и что я, конечно, пойму. Я поняла. Алён, не надо ничего устраивать, ладно? Я правда не пойду. Мне и не хотелось.
– Врёшь.
– Немножко вру. – Засмеялась коротко, будто кашлянула. На заднем плане у неё бубнил телевизор, какое-то ток-шоу, где все друг на друга кричат. – Слушай, я ей подарок уже купила. Самовар электрический, она весной про такой говорила, помнишь? Коробка у меня в прихожей стоит, огромная. Заберёшь? Передашь от меня.
Я сказала, что заберу.
Полночи потом лежала и смотрела, как по потолку ползут полосы от фар. А утром пришло сообщение с незнакомого номера: «Алёночка, спасибо, что вошли в положение. Галина Фёдоровна».
В какое положение я вошла, мне никто не объяснил.
Разговор на чужой кухне
К Галине Фёдоровне я поехала в субботу, без звонка. Позвонишь – найдёт причину не открыть.
В маршрутке женщина напротив везла на коленях кота в переноске, и кот всю дорогу орал так, будто его везут не к ветеринару, а на каторгу. Почему-то вспомнился пасечник из Гаврилов-Яма. Я тогда ещё в поликлинике работала, делала ему мост, а через месяц он зашёл к нам в лабораторию с трёхлитровой банкой гречишного мёда, тёмного, почти чёрного. Просто так, спасибо сказать. Мы этот мёд всей лабораторией до весны ели. Впрочем, не о том речь.
Галина Фёдоровна открыла в вязаной жилетке поверх халата. Посмотрела на меня долго, но впустила. На холодильнике у неё висел магнит из Анапы, чайка на волне, половина волны отбита. Чайник она поставила сразу, не спрашивая.
– Знала, что придёшь, – сказала она. – Лида говорит, ты упрямая.
– Галина Фёдоровна, один вечер. Разные столы, другой конец кафе. Вера к вам не подойдёт, я обещаю. Поздравит Лидию Семёновну, посидит часа три и уйдёт.
– Не могу.
– Почему?
Она села напротив и положила ладони на клеёнку.
– Потому что Дениса прошлой осенью в депо сократили, а под Новый год она вещи собрала. Три месяца, Алёна. Это сколько надо терпеть, чтобы через три месяца уйти? Нисколько не надо.
– Он пил. Вы же знаете.
– Пил, – согласилась она сразу, не споря. – А кто бы не пил. Двадцать лет на одном месте, а потом тебе бумажку в руки и до свидания.
Кто бы не пил. Да кто угодно. Мой отец тридцать лет на моторном заводе отработал, его в девяностые тоже сокращали, и ничего, пошёл сторожить автостоянку и бутылку в дом не приносил. Но я промолчала. Я не ругаться приехала.
– Он у меня теперь опять дома живёт, – сказала Галина Фёдоровна. – В своей детской комнате, на той же кровати. Ночью встанет, сядет вот тут, где ты сидишь, и сидит. Не пьёт, нет. Просто сидит. Я слышу, как табуретка скрипнет, и лежу, не дышу. Боюсь выйти.
Голос у неё не дрогнул, просто стал тише. И она зачем-то начала сметать ладонью со стола крошки, которых там не было.
– Лида мне как сестра, – сказала она наконец. – Условие я ей поставила, да. Некрасиво. Знаю. Но я на твою Веру смотреть не могу. У меня давление подскочит, я Лиде весь праздник испорчу. Так что лучше уж так, как есть.
Чай я так и не допила. В прихожей, пока я обувалась, она вдруг спросила:
– А тебе Лида разве не сказала? Денис тоже пойдёт. Она его сама позвала, ему развеяться надо.
Не сказала.
***
В воскресенье мы с Костей, как обычно, поехали к свекрови обедать. В квартире пахло жареным луком и лаком для волос: с утра она ходила к парикмахерше примерять юбилейную укладку. Укладка была пышная, серебристая, как облако. Честно, ей шло.
Я дождалась, пока она разольёт борщ.
– Вы позвали Дениса.
– Позвала. – Свекровь даже не обернулась от плиты. – Он у меня в этом дворе вырос. За Костей хвостом ходил, у меня на кухне двадцать лет пироги ел. Ему сейчас плохо, Алёна. Ему люди нужны.
– Вы вычеркнули мою сестру и посадили на её место её бывшего мужа.
– Не на её место. Он за четвёртым столом, с Галей. Я не дура.
– Мам, ну Дениса-то правда зачем, – сказал Костя в тарелку.
– А ты ешь. Остынет.
И он ел.
Я положила ложку. Обхватила ладонями горячую тарелку, чтобы было куда их деть.
– Лидия Семёновна, скажу один раз. Вера должна быть в списке. Это моё условие.
– Условие, – повторила свекровь и даже улыбнулась. – У Гали условие, у тебя условие. Одна я, именинница, без условий сижу. Не будет Веры, Алёна. Не нравится – не приходи сама. Костя придёт.
Костя смотрел в борщ, будто там на дне было написано, что ему теперь делать.
Потом она заговорила про торт, про то, что внизу в «Пятёрочке» опять подняли цены на яйца, про соседа сверху, который по ночам двигает мебель. Как будто и не было ничего. Она это умеет. Я шестнадцать лет смотрю, как она это умеет.
В машине Костя долго молчал. Уже на Московском проспекте спросил:
– Ты же не собираешься ничего отменять?
Я не ответила. Он повторил у светофора, потом возле дома. В багажнике на каждой кочке глухо стукала коробка с Вериным самоваром. Я забрала её ещё в четверг и так и не донесла до свекрови.
Шесть лишних персон
Во вторник у нас в лаборатории гудела печь для керамики, а Тимур за соседним столом слушал по радио прогноз для рыбаков. Он всегда его слушает, хотя рыбу не ловит и, по-моему, никогда не ловил. Я как раз снимала с модели коронку, когда позвонила Жанна.
– Алёна, добрый день, это «Сирень». Тут Лидия Семёновна подъезжала. Просит добавить шесть персон и заменить горячее на утку с яблоками. Выходит плюс тридцать восемь тысяч. Я правильно понимаю, что доплату на вас оформляем?
– С чего вы это взяли?
– Ну, она так сказала. – Жанна замялась. – Сказала: невестка доплатит, она у нас зубной техник, у неё деньги есть. Только договор-то на вас. Я без вашей подписи ничего менять не могу, поэтому и звоню.
Зубной техник, у неё деньги есть. Я посмотрела на свои пальцы в гипсовой пыли.
– А кто эти шестеро?
Жанна зашуршала бумагой.
– Сестра Галины Фёдоровны с мужем. Их дочь с зятем. Внучка. И ещё одно место рядом с Денисом. Тут так и записано: «плюс один».
– Плюс один, – повторила я.
– Ну да. А кто, не сказала.
Какое-то время я молчала. Тимур сделал радио погромче: в Рыбинском водохранилище ожидался хороший клёв леща.
– Ничего не меняйте, – сказала я. – Ни горячее, ни людей. И, Жанна, ещё вопрос. А если от договора совсем отказаться? Что тогда?
Теперь молчала она.
– Можно, конечно, – сказала наконец. – По закону вы в любой момент можете отказаться, только оплатите то, что мы уже потратили. Флористу аванс ушёл, карточки напечатаны. Продукты закупаем за пять дней, то есть в следующий понедельник. До понедельника потеряете немного. После будет уже серьёзно.
– Пришлите мне на почту, что уже потрачено. Письменно, с суммами.
– Пришлю. – Она помолчала. – Алёна, вы только не подумайте, я не отговариваю. Просто у меня мама тоже в прошлом году семьдесят отмечала.
Что она этим хотела сказать, я так и не поняла.
– Юбилей, что ли? – спросил Тимур, когда я положила трубку.
– Юбилей.
– А-а. – И сделал радио ещё громче.
***
Вечером я поехала к Вере на подстанцию. Она была на сутках, вышла ко мне во двор в синей форменной куртке, с термосом. На капоте одной из машин спал рыжий кот, прямо на нагретом железе, раскинув лапы.
Я рассказала про шестерых и про «плюс один».
Вера долго смотрела на гаражи.
– Быстро, – сказала она. И больше про Дениса ни слова. – Алён, послушай меня. Не вздумай ничего отменять из-за меня. Ей семьдесят. Ты потом всю жизнь для Кости будешь та, которая маме праздник сорвала.
– А ты для неё та, которую вычеркнули.
– Я переживу. Я на скорой работаю, я много чего переживаю.
– А если я не переживу?
– Ты-то тут при чём. – Она отпила из крышки термоса. – Знаешь, что смешно? Я её люблю, твою свекровь. Она мне на свадьбу скатерть подарила, сама вышивала, васильки по краю. Я её при разводе забрала. Единственное, что оттуда забрала.
Больше она ничего сказать не успела. Из окна диспетчерской крикнули: «Климова, на выезд!», и она сунула мне термос, побежала, на ходу застёгивая куртку. Обернулась уже у машины:
– Самовар ей отдай! Всё равно отдай, слышишь?
Термос я увезла с собой. Так и не вернула, кстати.
Ночью сидела на кухне. Письмо от Жанны пришло в половине одиннадцатого: флористу семь тысяч, печать карточек и меню четыре тысячи четыреста. Итого одиннадцать тысяч четыреста рублей. Всё аккуратно, с печатью.
Я открыла переписку с Жанной и набрала: «Оставляем всё как было, без шести человек». Смотрела на эту строчку долго. Потом стёрла. Потом набрала снова.
Может, свекровь права, и я просто сводила счёты. Не за Веру даже, за себя. За шестнадцать лет «подарок не попрекают», за мои салаты, которые на каждом Новом году оказывались пересоленными, за «Костенька у нас похудел, не кормят его, что ли». Может, Вера мне нужна была только как повод. Я правда не знала. Сидела и не знала, кто я в этой истории.
Не помню, во сколько уснула. Прямо там, на кухонном диванчике, в халате.
Утром, пока Костя брился, я позвонила свекрови.
– Лидия Семёновна, до воскресенья. Вера в списке, а шесть новых человек либо за ваш счёт, либо без них. Если нет, в понедельник я отказываюсь от договора.
– Ты меня пугаешь, что ли?
– Предупреждаю.
– Не посмеешь. Костя тебе не даст.
И положила трубку.
Воскресенье прошло тихо. Я два раза брала телефон, проверяла, не пропустила ли звонок. Она не позвонила. Костя весь день чинил на балконе табуретку, которая и так не шаталась.
Одна подпись в понедельник
В девять утра в «Сирени» было пусто. Стулья стояли вверх ногами на столах, пахло хлоркой и вчерашним кофе. Жанна вышла ко мне в кроссовках, туфли у неё висели в пакете на вешалке.
– Успели, – сказала она. – Поставщик к обеду приедет.
Заявление я писала от руки, за крайним столиком, на котором стулья не перевернули. Об отказе от исполнения договора, прошу вернуть аванс за вычетом фактических расходов. Жанна подложила мне готовый расчёт: одиннадцать тысяч четыреста удерживаются, шестьдесят восемь тысяч шестьсот возвращаются на карту в течение десяти дней.
– Лидия Семёновна вчера вечером звонила, – сказала Жанна, пока я расписывалась. – Спрашивала, какого цвета будут розочки на торте. Я не знала, что ей говорить, сказала, что белые.
Я поставила число. Потом подпись. Потом ещё одну, на втором экземпляре.
Жанна протянула мне стопку напечатанных карточек, перетянутую резинкой:
– Возьмите, они же оплачены.
Я перелистала. Тридцать с лишним имён, аккуратным шрифтом с завитушками. Веры там не было. Денис был, на четвёртый стол. Карточки я оставила на барной стойке, рядом с блюдцем, в котором лежали мятные конфеты.
К свекрови поехала сразу, не позвонив. На лестничной площадке у неё стояли соседские санки, хотя до снега было ещё далеко. Открыла она в фартуке, руки в муке: к кафешному торту хотела принести ещё свой «Наполеон», как на все праздники, и пекла пробные коржи.
В квартиру я не пошла. Сказала всё на площадке.
– Я отказалась от кафе. Договор расторгнут, аванс мне вернут. Праздника в «Сирени» не будет.
Она не закричала. Я была готова, что закричит, а она не закричала. Смотрела на свои руки в муке, как будто не понимала, чьи они.
– Коля мне обещал, – сказала она. – На шестьдесят денег не было, мы крышу на даче перекрывали. Он сказал: ничего, Лидка, на семьдесят в ресторане гулять будем, с музыкой, как люди. – Она вытерла руки о фартук, хотя они уже были чистые. – Не дожил вот.
Я стояла на этой площадке и чувствовала себя последней сволочью. Правда. Ещё немного, и я бы достала телефон, позвонила Жанне: всё назад, простите, дура, ошиблась. Поставщик ведь ещё не приехал. Можно было успеть.
– Верку свою пожалела, – сказала свекровь, уже не мне, а куда-то в пролёт. – А меня кто пожалеет.
И я не позвонила.
– Праздник ваш, Лидия Семёновна. И гости ваши. Вот пусть и будет всё ваше.
Дверь закрылась тихо. Щёлкнул один замок, потом второй.
***
Юбилей она отметила дома, в субботу, как и собиралась. Столы собирали по соседям, «Наполеон» пекла сама, всю ночь. Галина Фёдоровна привезла салаты в эмалированных тазиках. Всё это я знаю от Кости. Сама не была.
Костя уехал к матери в полдень, вернулся за полночь. Разулся в коридоре, запнулся о коробку с самоваром, постоял.
– Тебя никто не вспоминал, – сказал он. – Ни разу. Ни в тостах, нигде. Как будто тебя и нет.
– А Веру?
– И Веру.
– А Денис один пришёл?
Он посмотрел на меня так, будто я спросила что-то неприличное, и ушёл спать в маленькую комнату, где у него компьютер. Так я и не узнала, кто был этот «плюс один» и был ли вообще.
С тех пор прошло пять недель.
Костя каждое воскресенье ездит к матери один. Привозит оттуда в банках котлеты и голубцы, мне тоже положено, так и говорит: «Мама и тебе передала». Я не ем. Он ест. Разговариваем мы в основном про то, кто купит хлеб и когда менять резину.
Деньги пришли на девятый день. Шестьдесят восемь тысяч шестьсот рублей. Лежат. Тратить их почему-то не хочется.
Вера сначала на меня накричала. По телефону, с подстанции, я слышала сирену у неё за спиной:
– Я тебя просила! Я тебя русским языком просила, Алёна! Зачем? Кому ты что доказала?
Потом две недели не звонила. А в прошлую пятницу приехала сама, после смены. Сидела у меня на кухне, пила чай, про юбилей ни слова. Только в коридоре, уже одетая, кивнула на коробку:
– Это теперь чьё?
– Не знаю, – сказала я.
Самовар так и стоит в прихожей. Костя о него спотыкается, Вера на него не смотрит, я вытираю с коробки пыль. А сложенная вчетверо рассадка, та самая, с синей чертой, пропала из сумки. Я перерыла всё. Может, выронила где-то. Может, Костя выбросил. Спрашивать не стала.
Вот и скажите мне честно, без скидок на родство. Надо было отменять праздник семидесятилетней женщины из-за одной вычеркнутой фамилии? Или правильнее было оплатить всё до копейки, а самой просто не пойти – вместе с сестрой?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
— Ты увела у меня жениха, дорогая сестрица, а теперь ты пришла выпрашивать деньги вам на свадьбу?