Ирина стояла посреди кухни с чайником и никак не могла сообразить, куда его поставить.
— Какие ключи?
— От квартиры. Чего тянуть, люди взрослые.
Были девятины. За столом сидело человек четырнадцать, кутью почти не тронули, а салат с крабовыми палочками смели подчистую. Блины Ирина покупала отдельно, Андрей любил с творогом. Блины так и остались в углу стола.
— Пап, ну не сейчас, — поморщился Костя, старший брат Андрея. — Ир, ты не слушай, он не в том смысле.
— А в каком смысле?
— В нормальном, — Виталий Борисович вытер рот салфеткой и аккуратно сложил её вчетверо. — Квартира эта всегда нашей семье предназначалась. Андрей тут четырнадцать лет прожил, все нервы здесь оставил. Теперь она к нам возвращается. Это по справедливости.
За столом стало тихо. Соседка Люба с площадки перестала жевать и посмотрела на Ирину поверх очков.
— Виталий Борисович, — сказала Ирина, — квартиру я купила в две тысячи восьмом. Мы с Андреем познакомились в одиннадцатом.
— И что?
— Ну как что.
— Так и что? — свёкор повысил голос. — Он тут жил? Жил. Прописан был? Был. Ремонт делал? Делал, я сам ему плитку помогал таскать. Значит, семейное.
— Ир, давай всё спокойно обсудим, — вмешался Костя. — Тебе сейчас тяжело, ты одна в двушке по стенам ходить будешь. Поживи у нас месяца три. Алла тебя в Катиной комнате устроит, Катя всё равно у жениха ночует. А мы за это время разберёмся, что с жильём делать.
— С каким жильём?
— С этим, — Костя обвёл рукой кухню.
Свекровь Нина Петровна сидела, поджав губы. Потом всё-таки сказала:
— Ирочка, ты не думай, никто тебя на улицу не гонит. Просто по-человечески надо.
— По-человечески — это как?
— По-человечески — это чтобы всё осталось у нас, — объяснил свёкор. — Я, между прочим, сына схоронил. Мне пятого числа восемьдесят исполнилось, я себе на похороны копил — всё Андрюше отдал. А теперь что?
Люба громко поставила чашку на блюдце.
— А теперь поминки, Виталий Борисович, — сказала она. — Может, всё-таки помянем?
Помянули. Потом ещё раз. Потом Костя вышел курить на лестницу, а Ирина мыла посуду и слушала, как в комнате свёкор объясняет Катиному жениху, что двушка на Стара-Загоре, пятьдесят четыре квадрата, окна во двор, и сейчас за такую дают шесть с половиной миллионов, а если не торопиться, то и семь.
Гости разошлись к десяти. Нина Петровна не разошлась.
— Я тебе на диване постелю, а сама в Андрюшиной комнате лягу, — сказала она, снимая чёрный платок.
— У нас нет Андрюшиной комнаты. Есть спальня и зал.
— Ну в спальне. Ты же там спать не будешь, ты с ума сойдёшь.
Ирина не стала спорить. Ей было всё равно, где спать: десятый день она засыпала в четыре и вставала в шесть. Свекровь заняла спальню, вытащила из шкафа свитера Андрея и разложила по кровати. Утром Ирина обнаружила, что все свитера и две куртки лежат в клетчатой сумке у двери.
— Это я Косте отвезу, они с Андрюшей одного размера, — объяснила Нина Петровна. — Чего добру пропадать.
— Хорошо.
— И дрель. Дрель мужская вещь, тебе зачем.
— Хорошо.
— И телевизор в зале большой. Кате на свадьбу как раз.
— Нина Петровна.
— Что?
— Телевизор в рассрочке. Мне за него ещё пять платежей.
Свекровь помолчала.
— Ну значит, потом поговорим.
Вечером позвонила Настя, дочь от первого брака. Настя жила в Питере, работала в логистике и всегда начинала одинаково:
— Мам, ты поела?
— Поела.
— Что ела?
— Салат вчерашний.
— Мам.
— Что «мам»? Я не голодная.
— Как там эти?
Ирина рассказала. Про ключи, про «предназначалась нашей семье», про свитера и дрель.
— Так, — сказала Настя. — Я беру отпуск за свой счёт и приезжаю.
— Не надо.
— Мам, они твою квартиру к рукам прибирают.
— Никто ничего не прибирает. Они горюют.
— Они горюют с рулеткой. Мам, ты бухгалтер. Двадцать лет чужие бумаги проверяешь. Проверь свои.
— Настя, у меня муж умер две недели назад.
— Я знаю, — сказала Настя. — Поэтому и говорю.
Ирина положила трубку и долго сидела на кухне. Потом достала папку с документами. Договор купли-продажи от девятого сентября две тысячи восьмого. Выписка из ЕГРН: собственник один — Мельникова Ирина Сергеевна. Она купила эту двушку, когда продала свою долю в родительской квартире в Новокуйбышевске и добавила то, что копила восемь лет, отказывая себе во всём, включая отпуск. Ей тогда было тридцать три, Насте — одиннадцать, и первый год они спали на матрасах, потому что на кровать денег не осталось.
Андрей появился через три года. Хороший был человек. Пятьдесят восемь лет. Сердце.
Через неделю пришла Катя. С рулеткой.
— Тёть Ир, вы не против, я окна померяю? Мне же шторы шить.
— Какие шторы?
— Ну на будущее, — Катя смутилась. — Бабушка сказала померить.
— Бабушка сказала.
— Ага.
Ирина смотрела, как двадцатипятилетняя Катя стоит на её подоконнике в носках и тянет рулетку от края до края.
— Метр восемьдесят.
— Метр восемьдесят пять, — поправила Ирина. — Ты от откоса меряешь, а надо от штапика.
— Ой. Спасибо.
— Не за что.
Катя слезла, свернула рулетку и постояла посреди комнаты.
— Тёть Ир, вы простите. Я не хотела. Просто бабушка с дедом говорят, что вы сами всё понимаете и не против.
— Я против.
— Ага, — сказала Катя. — Я так и подумала.
И ушла. А через час позвонил Костя.
— Ир, ты чего Катьку обидела?
— Я её не обижала.
— Она плачет.
— Костя, она мне окна мерила.
— Ну ребёнок же, — вздохнул он. — Слушай, я по делу. Тебе к нотариусу надо, наследственное дело открывать. Ты в этом ничего не понимаешь, у тебя голова сейчас не работает. Я всё сам сделаю. Завтра в десять заеду, подпишешь пару бумаг, и всё.
— Каких бумаг?
— Доверенность на меня. Чтобы я бегал, а не ты. Тебе на работу выходить, у вас же квартальный отчёт.
Про квартальный отчёт она правда говорила.
— Ладно, — сказала Ирина.
Нотариус на Победе была молодая, с усталым лицом. Кабинет на первом этаже, пахло принтером и валерьянкой. Костя разложил папку, что-то говорил, показывал свидетельство о смерти, справку о последнем месте жительства.
— Ирина Сергеевна, доверенность на ведение наследственного дела, — говорила нотариус. — С правом подачи заявлений, получения свидетельств, с правом отказа от наследства в пользу других наследников. Содержание документа вам понятно?
— Да, — сказала Ирина.
Она не понимала ничего. Она смотрела на кактус на подоконнике и думала, что Андрей называл кактус ёжиком, что дома стоят два таких же и оба она не поливала две недели.
— Распишитесь здесь и здесь.
Она расписалась. Костя забрал бумаги, отвёз её домой, купил по дороге пельменей и сказал:
— Вот и молодец. Теперь ни о чём не думай.
Она и не думала. Три недели вообще ни о чём не думала. Ходила на работу, сдала квартальный, ездила на кладбище, слушала, как свекровь на кухне рассказывает по телефону, что Ирочка держится, но чужой человек, конечно, есть чужой человек.
Потом Костя забыл папку.
Папка была синяя, картонная, с завязочками. Ирина увидела её на тумбочке в прихожей утром, позвонила Косте, он сказал, что заберёт в выходные. Днём она полезла туда за копией свидетельства о смерти — на работе просили для бухгалтерии.
Копии лежали сверху. А под ними — листок в клеточку, вырванный из блокнота, исписанный крупным почерком с наклоном влево. Почерк свёкра. Ирина его знала: он каждый год подписывал ей открытки на Восьмое марта — «Ирине от папы».
На листке было:
кв. 6500
Кате свадьба — 600
Косте долг — 900
машина — 1200
зубы Н. П. — 300
остаток 3500 на книжку, снимать частями
Ниже, чуть в стороне, другой строчкой:
И. — Аллиной маме комната на Кряже, на три-четыре месяца, потом сама съедет
И дата в углу: 14.11.
Ирина посмотрела на дату. Четырнадцатое ноября. Андрей лежал в кардиологии с двенадцатого по двадцать шестое ноября. Первый инфаркт.
Она села на пуфик в прихожей и сидела долго. Потом сфотографировала листок с двух сторон. Потом положила его обратно, ровно как лежал, и завязала завязочки.
Вечером свекровь жарила котлеты и рассказывала, что у Аллиной мамы в Куйбышевском комната освободилась, хорошая комната, светлая, и вообще женщине одной в двушке жить неправильно, тоска заест.
— Нина Петровна, а вы у Аллиной мамы были?
— Была.
— Когда?
— Ну когда-то была, — свекровь перевернула котлету. — Ир, ты котлеты будешь? С картошкой.
— Буду, — сказала Ирина.
Голосовое пришло в среду, в двадцать минут восьмого. Ирина ехала в маршрутке с работы, телефон дрогнул: «Нина Петровна, голосовое сообщение, 1:47».
Она надела наушник.
— …Ал, ну ты не начинай. Виталик правильно говорит: сейчас главное её не отпускать. Она в тумане ходит, ничего не соображает, вот и надо пока. Костя доверенность уже взял, там всё есть, что нужно… Ну какая она нам родня. Она у нас вдова временная. Пожила четырнадцать лет и хватит, а квартира к семье возвращается… Что ты мне говоришь, я четвёртую неделю у неё живу, я на диване сплю, у меня спина, я всё это ради Кати терплю… Нет, силой никто ничего не будет. Зачем силой. Она сама подпишет, она мягкая. Только не надо ей давать в себя приходить, надо, чтоб всё до лета решилось… И Кате скажи, чтоб не сюсюкала. «Тётя Ира, тётя Ира». Никакая она не тётя.
Дальше было ещё секунд двадцать — про то, что котлеты Ирина солит мало, а скатерть у неё дешёвая.
Маршрутка остановилась на Стара-Загоре. Ирина не вышла. Проехала три остановки, дошла пешком, села во дворе на лавочку у первого подъезда и прослушала запись ещё четыре раза.
— Ир, ты чего в темноте сидишь? — Люба шла с пакетами из «Пятёрочки».
— Слушаю.
— Что слушаешь?
Ирина протянула телефон. Люба слушала стоя, не опуская пакетов. Дослушала.
— Господи боже мой, — сказала Люба. — Она тебе это по ошибке отправила?
— Судя по всему.
— И что ты теперь будешь делать?
— Не знаю, — сказала Ирина. — Наверное, поем.
Поднялась, поужинала, вымыла посуду, легла. В два часа ночи встала, включила ноутбук и до пяти читала.
Утром позвонила на работу и взяла два дня за свой счёт.
Нотариуса нашла сама, не Костиного, — на Ново-Садовой. Елена Юрьевна, шестьдесят с чем-то, очки на цепочке, на столе фотография внуков и календарь с котом.
— Значит, так, — сказала Елена Юрьевна, разложив документы. — По порядку, а то вы сейчас всё в кучу свалите. Квартира на Стара-Загоре, договор две тысячи восьмого года. Брак с какого?
— С двенадцатого.
— Замечательно. Статья тридцать шестая Семейного кодекса: имущество, принадлежавшее супругу до вступления в брак, — его собственность. Всё. В наследственную массу не входит, родственники мужа к нему отношения не имеют.
— А то, что он был там прописан?
— Регистрация по месту жительства права собственности не порождает, — Елена Юрьевна сняла очки. — Никогда не порождала. Он был вселён вами как член семьи, статья тридцать первая Жилищного кодекса, и это прекратилось. Дальше.
— Дальше свёкор говорит, что Андрей делал ремонт.
— Вот это интереснее. Статья тридцать седьмая Семейного кодекса: если в браке за счёт общего имущества или труда одного супруга стоимость личного имущества другого значительно увеличилась, суд может признать его совместным. Ключевое слово — «значительно». И признаёт суд, а не свёкор за поминальным столом. Переклеить обои и положить плитку — это не значительно. Значительно — это когда из убитой квартиры сделали другую квартиру, с перепланировкой, на деньги мужа, и всё это доказано чеками и заключением эксперта. Чеки на такой ремонт есть?
— У нас и ремонта такого нет.
— Тогда по мужу. Что после него осталось?
Ирина достала бумажку. Она всё выписала ночью.
— Машина, «Киа Рио» девятнадцатого года, брали в браке. Гараж в кооперативе на Гагарина, отец переоформил на него до нас. Счёт в банке, там тысяч триста восемьдесят. И треть в родительской трёшке на Победе — они её в девяносто третьем приватизировали на троих: свёкор, свекровь и Андрей.
Елена Юрьевна подняла брови.
— Треть?
— Треть. Костя тогда уже был прописан у жены, он не участвовал.
— Так, — нотариус придвинула лист. — Наследники первой очереди, статья тысяча сто сорок вторая: дети, супруг, родители. Дети у Андрея Витальевича были?
— Нет. У нас обоих второй брак, дочь моя, от первого. Он её не удочерял.
— Значит, она не наследница. Наследников трое: вы, свёкор, свекровь. Теперь считаем по каждой вещи отдельно, потому что тут вам и повезло, и не повезло. Машина куплена в браке — это совместная собственность. Половина машины ваша сразу, не по наследству, я вам на неё отдельное свидетельство выдам. Наследуется только половина мужа, она делится на трёх — по одной шестой. Итого у вас пять шестых, у них по одной шестой. То же со счётом: половина ваша, остальное на три.
— А гараж?
— А гараж получен до брака, безвозмездно. Это его личное, целиком в массу, каждому по одной третьей.
— И квартира на Победе.
— И треть в квартире на Победе делится на трёх. По одной девятой. У свёкра со свекровью и так по трети, они доберут ещё по девятой, а вы получаете свою девятую. И становитесь сособственником их квартиры.
— То есть я…
— То есть вы, — сказала Елена Юрьевна. — И, судя по вашему лицу, они об этом не думали.
— Они думали, что я откажусь.
— А вы откажетесь?
Ирина помолчала.
— Три недели назад отказалась бы.
— А сейчас?
— А сейчас у меня есть голосовое на минуту сорок семь.
Елена Юрьевна надела очки.
— Тогда доставайте доверенность, — сказала она. — Ту, которую вы подписали не глядя.
Доверенность Ирина забрала из синей папки, пока свекровь ходила в магазин. Елена Юрьевна прочла и постучала ногтем по третьей строчке снизу.
— Вот. «С правом отказа от наследства». Вы это видели, когда подписывали?
— Мне читали вслух.
— Читали, — кивнула нотариус. — Пункт третий статьи тысяча сто пятьдесят девятой Гражданского кодекса: отказ через представителя возможен, если в доверенности специально предусмотрено такое полномочие. У вас предусмотрено. То есть ваш деверь в любой день приходит к нотариусу и от вашего имени отказывается от наследства в пользу отца. И обратно этот отказ не заберёшь — статья тысяча сто пятьдесят седьмая: отказ не может быть впоследствии изменён или взят обратно.
— И что делать?
— Отменять. Сегодня. Статья сто восемьдесят восьмая: доверенность прекращается вследствие отмены. Отмену делаем нотариально, сведения уходят в реестр Федеральной нотариальной палаты, и со следующего дня после внесения третьи лица считаются извещёнными — это статья сто восемьдесят девятая. Плюс отправим уведомление Константину Витальевичу заказным письмом, чтобы потом не рассказывал, что не знал. И заявление о принятии наследства вы подаёте мне, прямо сейчас. Я проверила по единой системе: дело ещё не открыто. Значит, вести его буду я.
— Сколько это стоит?
— Меньше, чем ваша квартира, — сказала Елена Юрьевна.
Отмену оформили в тот же день, в четыре. В пять Елена Юрьевна подняла глаза от монитора.
— Ирина Сергеевна. Ваш деверь записан на завтра, на девять тридцать. К нотариусу на Победе.
— Успели?
— Успели. — Елена Юрьевна сняла очки. — И вот вам бесплатный совет: замок поменяйте.
Замок Ирина поменяла в субботу. Мастера нашла по объявлению на подъезде: личинка с перекодировкой — три с половиной тысячи, ещё пятьсот за срочность. Работал он двадцать минут и всё это время рассказывал, что у них в доме на Металлурге у одной бабушки внук вот точно так же.
Свекровь была у Аллы. Вернулась в семь, позвонила в дверь. Ирина открыла.
— Ключ не лезет.
— Я замок поменяла.
— Как это?
— Обыкновенно. Мастер приезжал.
Свекровь стояла с пакетом, из которого торчал батон.
— А я как?
— А вы, Нина Петровна, поедете домой. Вы у меня месяц прожили, спасибо за котлеты. Вещи я собрала, они в прихожей.
— Ты меня выгоняешь?
— Я вас на постоянно и не вселяла. Вы приехали помочь. Вы помогли.
Нина Петровна поставила пакет на пол.
— Ирина, — сказала она тихо, — ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю.
— Ты Андрюшину мать за порог выставляешь.
— Я вам вызову такси, — сказала Ирина. — Или Костю наберите, он на машине.
— Я тебе этого не забуду.
— Хорошо.
Свекровь взяла сумки. Их было три, включая клетчатую, со свитерами. Про свитера Ирина ничего не сказала.
В лифте Нина Петровна обернулась:
— А ты, оказывается, не такая.
— Не такая, — согласилась Ирина.
Двери закрылись.
Свёкор приехал в понедельник, в восемь утра, до работы. Стоял на площадке в кепке, с папкой под мышкой. Ирина открыла на цепочке.
— Открывай нормально.
— Мне на работу через двадцать минут.
— Я по делу.
— Говорите так.
Он посмотрел на цепочку долгим взглядом.
— Ты жену мою на улицу с сумками выставила.
— Она у себя дома, на Победе. Я ей такси вызвала.
— Ты в нашу семью пришла на всё готовое, — свёкор говорил ровно, будто выучил заранее. — У нас в роду так заведено: имущество остаётся у крови. Мой отец так делал, я так делаю. Андрей был наш сын, и всё, что было при нём, наше. Это традиция, и не мне её менять.
— Виталий Борисович, а традиция — это какая статья?
— Что?
— Какая статья закона. Мне интересно, я в кодексе не нашла.
Он побагровел.
— Ты не умничай.
— Я не умничаю. Я предлагаю: всё, что вы от меня хотите, изложите письменно. Заказным, с уведомлением. Что требуете, на каком основании, с документами. Я отвечу тоже письменно.
— Какое письменно, ты что! Мы семья!
— Тем более, — сказала Ирина. — Родным людям написать проще.
— Ключи отдай.
— Не отдам.
— Ты понимаешь, что у нас права есть?
— Я понимаю, что у вас есть права на имущество вашего сына. Шестая часть машины, треть гаража, шестая часть счёта. И ваша доля в вашей же квартире. К моей квартире это не относится, она куплена в две тысячи восьмом, статья тридцать шестая Семейного кодекса. Я и фамилию не меняла, Виталий Борисович. В договоре и в ЕГРН — Мельникова. Хотите — оспаривайте в суде. Иск, госпошлина, экспертиза. Я даже подскажу куда: Промышленный районный.
— Тебя Костя научил?
— Меня нотариус научила. Не ваша.
Свёкор молчал секунд десять.
— Значит, война, — сказал он.
— Значит, переписка, — сказала Ирина и закрыла дверь.
На маршрутку она успела. Весь день считала начисления по домам на Победе, и один из домов был его.
Письмо пришло через одиннадцать дней. Писал явно Костя — и почерк другой, и слово «взимущество». Смысл: семья Крыловых требует освободить жилое помещение, поскольку оно фактически приобреталось на средства семьи, передать ключи и не препятствовать доступу.
Ирина ответила заказным, с описью вложения. Коротко: собственником является она, основание — договор купли-продажи от 09.09.2008, право зарегистрировано, оснований для вселения третьих лиц нет, дальнейшие обращения просит направлять письменно.
Второе письмо было злее. Третьего не было. Вместо него пришла Алла.
— Ир, ну хватит уже, а? — Алла села на табуретку, не снимая пуховика. — Дед не спит, у бабы давление двести. Катя свадьбу отменять хочет, говорит, кусок в горло не лезет.
— Пусть не отменяет.
— Ты у покойного последнее забираешь, ты понимаешь?
— У покойного?
— Ну у его семьи. Это же его родители, Ир. Они его растили, они его хоронили.
— Хоронила я, — сказала Ирина. — Двести восемьдесят тысяч. Чеки лежат в той же папке, где договор.
Алла отвела глаза.
— Всё равно нехорошо.
— Алла, а у твоей мамы на Кряже комната свободная?
— Что?
— Комната. Светлая. На три-четыре месяца.
Алла встала, застегнула пуховик до горла и вышла, ничего не сказав. Дверь закрыла аккуратно, даже придержала.
Вечером пришло сообщение от Кати: «Тёть Ир, простите меня, пожалуйста. Я про окна не подумала». Ирина ответила: «Всё нормально, Кать. Выходи замуж спокойно». Больше Катя не писала.
Свидетельства выдали в сентябре, через шесть месяцев после смерти, как положено, — статья тысяча сто шестьдесят третья. Ирина взяла отгул и приехала на Ново-Садовую к десяти.
Свёкор сидел в коридоре на стуле у окна. В той же кепке. Рядом Костя с барсеткой.
— Явилась, — сказал Виталий Борисович.
— Здравствуйте.
— Здравствуй.
Вызывали по очереди. Ирина вышла с четырьмя листами: половина машины как супружеская доля и ещё одна шестая по наследству, треть гаража, доля на счёте и одна девятая доля в праве общей долевой собственности на квартиру по улице Победы.
Свёкор стоял в коридоре, читал свои бумаги, шевеля губами. Дошёл до нужного места и поднял голову.
— Это что такое? Одна девятая?
— Это моя доля, — сказала Ирина.
— В моей квартире?
— В нашей, — сказала Ирина. — Теперь в нашей.
Костя шагнул вперёд.
— Ир, ты чего? Тебе эта девятая на что? Там и продать нельзя нормально.
— Я подумаю.
— Ты вселяться собралась? — свёкор смял бумагу в кулаке. — Ты, что ли, ко мне жить придёшь?
— Пока нет.
— Что значит «пока»?!
— То и значит. — Ирина убрала свидетельства в файл, файл в сумку, сумку застегнула. — Виталий Борисович, будут предложения по выкупу моей доли — направьте письменно. Заказным, с уведомлением. Как договаривались.
— Мы ни о чём не договаривались!
— Значит, я договорилась, — сказала она.
Костя начал что-то про совесть и про то, что Андрей бы этого не одобрил. Ирина не дослушала, потому что дошла до двери. На улице моросило, у крыльца курил мужчина в оранжевой жилетке, а через дорогу открылась булочная, которой раньше не было.
Она перешла дорогу, купила две булки с маком и позвонила Насте.
— Мам? Ну что?
— Всё, — сказала Ирина. — Забрала.
— И девятую тоже?
— И девятую.
— Мам, ты понимаешь, что дед теперь без твоей подписи даже комнату сдать не сможет?
— Он в суд пойдёт, — сказала Ирина. — Нотариус предупредила: доля маленькая, есть статья двести пятьдесят вторая, суд иногда обязывает принять компенсацию. Так что он не с ключами придёт, а с оценщиком.
— И что ты?
— А я оценку уже заказала. Отчёт во вторник.
Настя молчала секунды три.
— Мам, — сказала она. — А булки-то две зачем?
— Одну по дороге съем, — сказала Ирина и откусила.
Раздельный холодильник