Последний подарок от мамы Вера получила в одиннадцать лет. Синие варежки с белой снежинкой на тыльной стороне.
Мама вязала их по вечерам в больнице, между капельницами. Вера приходила после школы, садилась на краешек кровати и смотрела, как мелькают спицы. Мама похудела так, что обручальное кольцо болталось на пальце, но спицы держала уверенно.
— Это тебе к зиме, — сказала она, когда закончила. — Чтобы руки не мёрзли.
Мамы не стало в октябре. Варежки Вера носила три зимы, пока не порвались на большом пальце. Потом не выбросила, а убрала в коробку из-под обуви. Коробка с тех пор ездила с ней по всем квартирам.
Отец через два года женился снова. Мачеха, Ирина Борисовна, была женщиной не злой, но холодной. На дни рождения она дарила Вере деньги в конверте, ровно тысячу, без открытки, и говорила: «Купи себе что-нибудь». Подарков просто так, без повода, в Вериной жизни не было лет пятнадцать.
Поэтому, когда Валентина Сергеевна в первый же месяц после свадьбы привезла ей полотенца, Вера чуть не расплакалась.
Полотенца были вафельные, белые, три штуки. На каждом в уголке голубыми нитками была вышита буква «В».
— Это я сама, — сказала свекровь, разворачивая пакет в прихожей. — Вышивала. «В» — это Вера. Чтобы у тебя свои были, не перепутать с Ромкиными.
Вера стояла с полотенцами в руках и не знала, что сказать.
— Спасибо, — выдавила она наконец. — Валентина Сергеевна, спасибо. Это так… так приятно.
— Да ладно тебе, — свекровь махнула рукой. — Ерунда. Мне не трудно.
Вера потом долго смотрела на эти полотенца в ванной. На голубую «В» в уголке. Кто-то вышивал её букву, специально для неё. Кто-то думал о ней.
Потом Валентина Сергеевна привезла контейнеры для еды, двенадцать штук, разных размеров, с цветными крышками: «Купила на распродаже, тебе на работу обеды носить». Потом кофточку с рынка, розовую, в мелкий цветочек: «Тебе пойдёт, у тебя глаза светлые». Потом магнитики на холодильник из поездки к сестре в Ярославль. Потом кружку с надписью «Любимой невестке».
Вещи были недорогие. Вера это понимала. Кофточка была синтетическая, через месяц на ней пошли катышки. Контейнеры треснули после второй мойки в посудомойке. Но Вере было всё равно, сколько они стоили.
Ей казалось, что это тепло. Что её приняли. Что у неё снова появилась, пусть не мама, но почти мама. Человек, который вышивает её букву на полотенце.
Она очень хотела стать Валентине Сергеевне почти дочерью. Звала её по имени-отчеству, но мысленно называла «мама Валя». Пекла её любимый пирог с капустой. Звонила по воскресеньям, просто так, спросить, как дела.
Первая просьба пришла через неделю после контейнеров.
— Верочка, — позвонила Валентина Сергеевна в среду. — Ты в субботу свободна? Мне бы на даче участок прибрать. Листья сгрести, ветки. Одной тяжело, спина.
— Конечно, Валентина Сергеевна, — сказала Вера. — Приеду.
Она приехала. Шесть часов сгребала листья, таскала ветки к костру, чистила дорожки. Свекровь сидела на веранде с чаем и показывала, где ещё.
Вечером Вера ехала домой в электричке, с мозолями на ладонях, и думала: ну и правильно. Свекровь же ей контейнеры подарила, полотенца вышила. Надо помогать.
Потом был халат. Махровый, бирюзовый, с капюшоном. «Ты же после душа мёрзнешь, Ромка говорил». Вера снова чуть не прослезилась.
Через три дня свекровь позвонила:
— Верочка, мне в четверг в поликлинику, к кардиологу. Отвезёшь? Ты же на машине.
Вера отпросилась с работы. Отвезла. Ждала в коридоре поликлиники два часа: очередь, потом кардиолог, потом анализы. Потом Валентина Сергеевна сказала, что раз уж они всё равно в городе, надо ещё в Пенсионный фонд заскочить, справку взять. Потом в МФЦ, там документы на субсидию. Потом на рынок, за творогом, «там у меня бабушка знакомая, у неё самый лучший».
Вернулась Вера в восьмом часу вечера. Весь день, отпросившись с работы, она возила свекровь по городу.
На день рождения, Вере исполнилось тридцать, Валентина Сергеевна подарила серьги. Серебряные, с голубыми фианитами, в маленькой бархатной коробочке.
— Это тебе. К твоим глазам.
Вера надела их сразу, прямо за столом. Поцеловала свекровь в щёку.
Через два дня, в понедельник вечером, Валентина Сергеевна позвонила:
— Верочка, ты на эти выходные ничего не планируй. Поедем на дачу. Окна надо помыть, к зиме. И сарай разобрать, там хлама скопилось за десять лет.
— Валентина Сергеевна, у меня на выходные билеты в театр. Мы с подругой давно собирались…
Пауза в трубке. Долгая, тяжёлая.
— В театр, — сказала свекровь. Голос стал холодным. — Понятно. А я, значит, сама. С моей спиной. Ну что ж. Я-то думала…
Вера сдала билеты. Подруге Насте сказала, что заболела. В субботу мыла у свекрови окна на даче, шесть окон, с рамами и подоконниками. В воскресенье разбирала сарай: старые лыжи, ржавые грабли, банки с засохшей краской, мешки с непонятно чем.
Серьги с фианитами она в тот день не надела. Они лежали дома в бархатной коробочке.
Так продолжалось год за годом. Подарки менялись, просьбы тоже, но схема оставалась той же.
Постепенно Вера стала замечать связь.
Сначала смутно. Потом всё яснее.
Каждый подарок, каждая мелочь, каждая кофточка с рынка — и через несколько дней просьба. Иногда маленькая, иногда на целые выходные. И если Вера пыталась отказаться, Валентина Сергеевна обижалась. Не кричала, не скандалила. Просто замолкала в трубке, потом говорила ледяным голосом:
— Я тебе и полотенца, и халат, и серьги вон. А ты мне один раз помочь не можешь.
Или:
— Я для тебя стараюсь, а ты…
Или, при Романе, вздыхая:
— Ромочка, я же Вере всё дарю. От души. А она нос воротит.
Подарки, поняла Вера, были не просто подарками. Они были как квитанции, которые потом приходили к оплате. Взяла контейнеры — значит, должна прибрать участок. Носишь халат — вези в поликлинику. Надела серьги — мой окна.
Она пыталась поговорить с Романом.
— Рома, мне тяжело. Твоя мама каждую неделю что-то просит. Я все выходные у неё на даче. Я в театр из-за неё не пошла. Может, ты тоже будешь иногда ей помогать?
— Вера, ну ты чего? — Роман удивился. — Мама же к тебе со всей душой. Подарки тебе дарит. Она тебя любит. А ты из-за ерунды обижаешься. Ну съездила раз, ну помыла окна. Что тут такого?
— Это не раз, Рома. Это каждую неделю.
— Ну и что? Она же старается для тебя. Не будь неблагодарной.
И вот что ещё заметила Вера. Валентина Сергеевна почти никогда не просила о помощи сына. Почти никогда. «Ромочка устаёт, у него работа тяжёлая». «Ромочке надо отдохнуть в выходные». «Ромочку я не буду дёргать, у него спина». Перекопать грядки, отвезти в поликлинику, помыть окна, разобрать сарай — всё это было Верино. Ромочка за пять лет брака съездил на дачу к матери раз пять, и то на шашлыки.
Свекровь специально обращалась к ней. Не к сыну. К невестке. Потому что у невестки был долг. Невестке было подарено.
В середине октября у Веры выдалась тяжёлая неделя.
Она работала диспетчером в службе такси, сменами, и из-за болезни коллеги отработала подряд три ночи и два дня. Спала урывками, по три-четыре часа. К пятнице еле держалась на ногах.
В четверг позвонила Валентина Сергеевна:
— Верочка, в субботу мне надо в собес, потом к стоматологу, потом в магазин на Северной. Ты меня свозишь?
— Валентина Сергеевна, — сказала Вера. — Я не могу в эту субботу. У меня была очень тяжёлая неделя, я почти не спала. Я хочу выспаться. Может, Рома свозит?
— Рома? — В голосе свекрови появилось удивление. — Ромочка в субботу отдыхает. Он устал.
— Я тоже устала, Валентина Сергеевна.
Свекровь помолчала.
— Ну ладно, — сказала она. И повесила трубку.
В пятницу вечером, в восьмом часу, в дверь позвонили.
На пороге стояла Валентина Сергеевна с большим пакетом. Прошла в прихожую, не разуваясь, и протянула пакет Вере.
— Вот. Это тебе.
В пакете лежал плед. Флисовый, серый, в клетку, с этикеткой «распродажа — 499 руб.».
— Чтобы не мёрзла, — сказала свекровь. — Ты же по ночам работаешь, мёрзнешь, наверное.
Вера стояла в прихожей с пледом в руках. Она уже знала, что сейчас будет.
— Спасибо, Валентина Сергеевна.
— Да не за что. — Свекровь сняла наконец ботинки, прошла на кухню, села за стол. Роман сидел в гостиной перед телевизором. — Значит, так, Верочка. Завтра в семь утра едем на дачу. Грядки надо перекопать под зиму. Шесть грядок. И старые доски вынести из-за сарая, там гора скопилась. Я одна не могу, ты же знаешь. Возьми перчатки.
— Валентина Сергеевна, — сказала Вера. Она стояла в дверях кухни, всё ещё с пледом в руках. — Я вам вчера сказала. Я не могу в эту субботу. Я хочу выспаться. Я не поеду.
Свекровь посмотрела на неё. Сначала удивлённо, потом с лёгкой, почти весёлой насмешкой.
— Не поедешь? — протянула она. — Ишь ты. Не поедет она.
Она откинулась на стуле.
— А плед-то взяла? Взяла. Вон, в руках держишь. Халат мой носишь? Носишь. В ванной висит, я видела. Серьги мои вон в ушах. Полотенца мои, контейнеры мои, кофточку мою носишь. Кружку «Любимой невестке» на полке держишь. Значит, обязана. Не имеешь ты права мне отказать, Верочка. Я ж тебе не просто так дарю. Я на тебя тратилась. От души. А ты мне что? «Не поеду»? Ну уж нет. Завтра в семь. С перчатками.
Вера стояла в дверях кухни и смотрела на свекровь.
Та сидела за столом, улыбалась. Уверенная, спокойная. Как будто объясняла что-то очевидное. Как будто речь шла о кредите, который надо погашать, и Вера просто забыла про платёж.
Вера перевела взгляд на мужа. Роман вышел из гостиной на голоса и стоял в коридоре.
— Рома, — сказала Вера.
— Ну, Вера, — сказал Роман. — Ну мама права. Ну съезди. Она же тебе плед привезла.
Свекровь уехала через полчаса. Сказала напоследок в дверях:
— Так что завтра в семь, Верочка. Я жду.
Вера закрыла за ней дверь. Постояла в прихожей.
Потом пошла в ванную. Сняла с крючка три вафельных полотенца с голубой «В» в уголке. Сложила их.
Прошла на кухню. Открыла шкаф, достала стопку пластиковых контейнеров с цветными крышками, те, что ещё не треснули. Сняла с полки кружку «Любимой невестке».
В спальне открыла шкаф. Достала розовую кофточку в мелкий цветочек, с катышками. Сняла с вешалки бирюзовый халат с капюшоном.
Сняла с холодильника магнитики. Ярославль, Кострома, Суздаль.
Открыла шкатулку на туалетном столике и достала бархатную коробочку. Сняла серьги с голубыми фианитами, положила в коробочку и закрыла.
Взяла плед, который так и лежал на тумбочке в прихожей, с этикеткой «распродажа — 499 руб.».
Сложила всё в большой пакет из «Ленты». Пакет вышел почти полный. Пять лет брака, а помещалось всё в один пакет.
Отнесла пакет в гостиную, где Роман снова сидел перед телевизором, и поставила перед ним на журнальный столик.
— Отнеси маме обратно, — сказала она. — Я больше не собираюсь платить за её «доброту».
Роман посмотрел на пакет. Потом на жену. Потом снова на пакет.
— Ты что, серьёзно? — Он засмеялся, неуверенно. — Вера, ты это зачем? Это же подарки.
— Это не подарки, Рома.
— Как не подарки? — Он вытащил из пакета халат. — Вот халат. Мама тебе его подарила. Вот полотенца. Она их сама вышивала, Вер! Сама! А ты ей обратно? Это неблагодарность какая-то. Ты маму ужасно обидишь.
— Ром…
— Нет, ты послушай. — Он бросил халат обратно в пакет. — Из-за чего? Из-за кофточки за пятьсот рублей? Из-за пледа? Это же копейки! Тебе что, жалко было один раз на дачу съездить? Из-за дешёвых тряпок такой скандал?
Вера села в кресло напротив.
— Рома. Дело никогда не было в цене. Ни разу. Мне было всё равно, сколько стоят эти полотенца. Когда твоя мама их привезла, я чуть не расплакалась. Мне пятнадцать лет никто ничего просто так не дарил. С тех пор как мамы не стало.
Роман замолчал.
— Мне казалось, она меня любит, — сказала Вера тихо. — Что она меня приняла. А потом я поняла, что каждый её подарок — это счёт. Контейнеры — прибери участок. Халат — вези в поликлинику и ещё в три места. Серьги на день рождения — через два дня мой окна и разбирай сарай. Плед за пятьсот рублей — завтра в семь копай шесть грядок. Ты сам слышал, что она сказала. «Ты обязана. Не имеешь права отказать. Я на тебя тратилась». Я пять лет, Рома, пять лет за эти контейнеры и кофточки платила своими выходными. Своим временем, своей спиной. Театром, на который не пошла. Сном. Я больше не хочу.
Роман смотрел на неё и молчал. По лицу было видно, что он не понял ни слова. Он смотрел на пакет с дешёвыми вещами и видел только дешёвые вещи.
— Знаешь что, — сказал он наконец. — Ты извинишься перед мамой. Завтра. И поедешь к ней на дачу, как она просила. И будешь дальше ей помогать, как помогала. Она же старенькая. Ей шестьдесят лет. Кто ей поможет, если не мы?
— «Не мы», — повторила Вера. — Рома, а почему «мы» — это всегда я?
— В смысле?
— Почему твоя мама никогда не просит тебя? Ты её сын. Почему грядки копаю я, а не ты? Почему в поликлинику вожу я, а не ты? Почему окна на даче мою я? Ты за пять лет был у неё на даче пять раз. На шашлыки. А я каждую неделю. Почему, Ром?
Роман открыл рот и закрыл.
— Ну… — сказал он. — Ну, я работаю.
— Я тоже работаю. Ночами.
— Ну у меня спина.
— У меня тоже спина, Рома. После шести грядок у неё тоже спина.
Он молчал. Ответа у него не было.
Скандал тянулся несколько дней.
Роман не отступал. Каждый вечер он возвращался к одному и тому же. Мама плачет. Мама не спит. Мама говорит, что Вера её унизила. В нормальных семьях так не делают. Невестка должна уважать свекровь. Помогать. Ценить подарки. Он требовал, чтобы Вера извинилась и вернулась к «нормальной жизни». Чтобы всё было как раньше.
Пакет с подарками так и стоял в гостиной у стены. Роман к нему не притрагивался. Вера тоже.
На четвёртый вечер Вера сидела на кухне и смотрела, как Роман ходит из угла в угол и говорит одно и то же, снова и снова. Про мать. Про неблагодарность. Про то, как у них в семье всегда было принято.
«Как у них в семье принято». Подарок — значит, должна. Мама просит невестку, а не сына. Сын в стороне, на диване, со своей спиной. Невестка платит выходными за кофточки с рынка.
Вера поняла, что так больше жить не будет. Не хочет. Не может. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет.
На пятый вечер Роман сам сказал это вслух.
Он стоял посреди кухни, красный, со сжатыми кулаками.
— Знаешь что, Вера. Я так не могу. Я не смогу жить с женщиной, которая обижает мою мать.
Вера посмотрела на него. Спокойно, без слёз.
— Хорошо, Рома, — сказала она.
— Что «хорошо»?
— Хорошо. Давай не будем жить вместе.
Он замер. Видимо, он ждал, что она испугается. Заплачет. Скажет «Ромочка, прости, я завтра съезжу к маме».
Она не сказала.
Через неделю Роман переехал к матери. Квартиру они снимали вдвоём, но договор был на Веру, и она осталась. Роман собрал вещи за один вечер. Уходя, остановился в прихожей и посмотрел на пакет из «Ленты», который так и стоял в гостиной.
— Это… забрать? — спросил он.
— Забери, — сказала Вера.
Он взял пакет. Постоял с ним на пороге, будто хотел что-то сказать. Потом ушёл.
Общих детей у них не было, и Роман спорить с разводом не стал. Через три месяца они тихо развелись через ЗАГС.
Пакет, как Вера узнала потом от общей знакомой, Роман отвёз матери в тот же вечер. Валентина Сергеевна, говорили, долго плакала над вышитыми полотенцами и рассказывала всем соседкам, какая у её сына была неблагодарная жена.
В марте, через месяц после развода, у Веры был день рождения. Тридцать один.
Её подруга Настя, та самая, с которой они когда-то не пошли в театр, пригласила её в кафе. Сидели вдвоём у окна, ели пирожные, болтали о всякой ерунде. Под конец Настя достала из сумки небольшой свёрток в крафтовой бумаге, перевязанный бечёвкой.
— Это тебе, — сказала она. — С днём рождения.
Вера развернула бумагу. Внутри лежала книга, которую она давно хотела, но всё не покупала: альбом с акварелями Карла Ларссона. Шведские домики, сады, дети за столом. Дорогой, тяжёлый, в твёрдой обложке.
Вера смотрела на книгу. А потом, раньше, чем успела себя остановить, спросила:
— Насть. А что я тебе за это должна?
Настя уставилась на неё.
— В смысле — должна?
— Ну… — Вера покраснела. — Не знаю. Помочь чем-то? Съездить куда-то?
Настя долго смотрела на неё. Потом засмеялась. Не обидно, а как-то грустно и тепло.
— Верка, ты дура, — сказала она. — Ничего ты мне не должна. Это подарок. Просто так. Потому что у тебя день рождения. И потому что ты эту книгу хотела, я помню, ты в прошлом году в магазине полчаса её листала.
Вера сидела с книгой на коленях. Потом опустила голову, чтобы Настя не видела, что у неё глаза мокрые.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — ответила Настя и пододвинула к ней пирожное. — Ешь давай.
Вечером дома Вера поставила альбом на полку в гостиной. Потом достала с антресоли старую обувную коробку, открыла и долго смотрела на синие детские варежки с белой снежинкой, порванные на большом пальце. Потом закрыла коробку и убрала обратно.
— Ну это же твоя младшая сестра, ты обязана взять ее с собой на отдых. И что, что она не работает? Зато она следит за собой — сказала мама