Ресторан «Берёзка» встретил их тяжёлыми дверями и запахом жареного мяса. Ольга поправила воротник тёмно-синего платья, машинально коснулась кулона на шее — маленький овальный медальон на тонкой цепочке. Под пальцами — тёплый металл. Она всегда его прятала под одеждой. Привычка.
Сергей рядом теребил галстук. Не свой — тот, что она ему подарила на годовщину. Он вообще нервничал последние дни. Ольга списывала на юбилей матери. Валентине Петровне семьдесят. Круглая дата. Ресторан заказан, гости собраны. Всё как положено.
В отдельном кабинете уже сидели. Валентина Петровна — в кремовом костюме, с брошью на лацкане, которую Ольга ей же и подарила на прошлый день рождения. Лариса рядом, в бордовом платье, с бокалом шампанского. Её муж, Витя, уже пьяный, смотрел в телефон. Свёкор Николай Иванович сидел в торце стола, положив палочку рядом с прибором. Бледный. Печень у него шалила. Дальняя родня — две тётки из Твери, которые приезжали только на юбилеи и похороны.
— Ну наконец-то! — Валентина Петровна поднялась, раскинула руки. Улыбка широкая, дежурная. — А мы думали, вы вообще не приедете. Олечка, ты же у нас занятая, всё работаешь, работаешь…
— С юбилеем, мама, — Ольга протянула конверт. Внутри десять тысяч. Нормально. Не шикарно, но достаточно для пенсионерки, которая любит говорить, что дети ей ничего не дарят.
Валентина Петровна конверт взяла, но заглядывать не стала. Положила рядом с тарелкой. Лариса, однако, потянулась, заглянула через плечо матери. Скривилась.
— Мам, а помнишь, Оля обещала тебе на юбилей путёвку в санаторий? — она сказала это громко, с той особой интонацией, от которой у Ольги заныли зубы. — Ну, в Кисловодск? Ты ещё так радовалась.
— Я помню, — Ольга села напротив. — Но в этом году цены выросли. Вот деньги, мама. Можете сами выбрать. Хотите — Кисловодск, хотите — что подешевле. Разберётесь.
Валентина Петровна поджала губы. Едва заметно, но Ольга заметила. Она всегда замечала. Поджатые губы, взгляд в сторону, палец, стучащий по скатерти. Свекровь была из тех женщин, которые никогда не скажут прямо, что им что-то не нравится. Они будут говорить это через других.
— Ну да, ну да… — протянула Валентина Петровна. — Лариса вон мне всегда помогает. И деньгами, и вниманием. А некоторые только на словах.
Она сказала это в пространство. Никому конкретно. Но все поняли.
Ольга посмотрела на Сергея. Тот уставился в салат, будто впервые в жизни видел оливье. Свёкор Николай Иванович не поднимал глаз от тарелки. Только пальцы его, лежавшие на столе, чуть дрогнули. Он всегда так делал, когда жена начинала. Ольга давно это приметила.
Лариса тем временем подлила себе шампанского, подмигнула матери. Их переглядывание Ольга перехватила. Быстрое, как вспышка. Но перехватила.
Официант принёс горячее. Мясо с картофелем, всё как положено. Разговоры потекли вяло. Тётки из Твери обсуждали чью-то дачу. Витя что-то бормотал в телефон. Лариса рассказывала, как тяжело живётся, как муж опять проигрался, как она выкручивается одна. Валентина Петровна кивала, гладила её по руке.
— Вот, а некоторые думают, что у всех всё легко, — сказала она, глядя на Ольгу.
Ольга промолчала. Она уже привыкла. Пять лет замужем за Сергеем. Пять лет этих взглядов, намёков, поджатых губ. Она платила за ремонт в квартире свекрови — раз. За путёвку в Сочи — два. Кредит Ларисы — три. И это не считая продуктов, которые она каждую неделю привозила. Сумки с пакетами, тяжёлые, через весь город. Сергей иногда помогал, иногда нет.
— Олечка, ты же у нас богатая, — Валентина Петровна пододвинула к ней кожаный переплёт счёта. — Оплати, а мы потом с тобой сочтёмся.
Ольга посмотрела на счёт. Не маленький. Почти тридцать тысяч. На семь человек, с шампанским, с горячим. Она посмотрела на Валентину Петровну. На Ларису, которая уже достала кошелёк, но, увидев движение матери, убрала его обратно. На Сергея, который вдруг очень заинтересовался салфеткой. На свёкра, который наконец поднял глаза. В них было что-то такое. Предупреждение? Страх?
Ольга улыбнулась. Медленно, краешком губ, как умела только она. И сказала тихо, но отчётливо:
— Ой, карты дома оставила. Придётся вам самим оплатить банкет.
Тишина. Такая, что стало слышно, как в соседнем зале кто-то уронил вилку. У Ларисы вилка выпала из руки прямо на скатерть. Валентина Петровна застыла с открытым ртом. Сергей побледнел так, что стал одного цвета со скатертью.
— Что? — выдохнула Лариса.
— Что слышала, — Ольга откинулась на спинку стула. — Я забыла карту. Дома. В другой сумке. Бывает.
— Ты… — Валентина Петровна наконец обрела голос. — Ты знала, что мы не взяли деньги!
— А почему вы не взяли? — Ольга подняла бровь. — Вы же знали, что я могу забыть. Или вы рассчитывали, что я заплачу, а вы потом «сочтётесь»? Как в прошлый раз? И в позапрошлый?
— Это подло, Оля, — Валентина Петровна прижала руку к груди. — Я тебя как дочь принимала, а ты…
— Как дочь? — Ольга усмехнулась. — Мама, я за последние пять лет оплатила вам ремонт в квартире. Путёвку в Сочи. Кредит Ларисы. Продукты каждую неделю. И это не считая мелочей. Так что не надо про «как дочь».
Сергей подал голос. Тихо, почти шёпотом:
— Оля, прекрати. Не позорь.
— Это я позорю? — Ольга повернулась к мужу. — А кто на прошлой неделе взял у меня пятьдесят тысяч на ремонт машины? А потом купил новые колёса для Витиной машины? Я видела чек, Серёжа. Он лежал у тебя в бардачке.
Сергей открыл рот. Закрыл. Лариса вскочила:
— Ты что, рылась в его вещах?
— Я мыла машину, — спокойно ответила Ольга. — И нашла чек. Случайно. Но, знаешь, я рада, что нашла. Теперь мне многое понятно.
Она достала телефон. Открыла банковское приложение. История переводов — длинная, на несколько экранов. Она повернула телефон к столу.
— Вот, смотрите. Валентина Петровна — пятнадцать тысяч. Лекарства. Это месяц назад. Лариса — тридцать тысяч. Кредит. Это два месяца назад. Сергей — пятьдесят тысяч. Ремонт. Это неделю назад. А вот тут, — она пролистала, — Валентина Петровна — двадцать тысяч. На шубу. Вы говорили, на ремонт холодильника, мама. А потом пришли в гости в новой шубе. Красивой.
Николай Иванович неожиданно заговорил. Голос у него был хриплый, старый, но громкий:
— Оля права. Я видел, как ты, мать, брала у неё деньги на лекарства, а покупала себе шубу. Я тогда промолчал. И зря.
Валентина Петровна побледнела. Лариса заорала:
— А ты вообще молчи, старая развалина! Тебя вообще никто не спрашивал!
Николай Иванович медленно поднялся. Взял палочку. Вышел из-за стола. Дверь за ним закрылась тихо, но от этого звука у Ольги что-то оборвалось в груди.
Все замерли. Валентина Петровна смотрела в стол. Лариса тяжело дышала, сжимая бокал. Витя пьяно ухмылялся.
Ольга встала.
— Я выйду. Подышу.
В коридоре было прохладно. Пахло освежителем и чужим парфюмом. Ольга подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. За окном моросил дождь. Фонари расплывались в жёлтые пятна.
Она достала кулон. Открыла. Внутри — маленькая фотография мужчины. Улыбчивый, с ямочками на щеках. Первый муж. Пять лет назад его не стало. Авария. Она была за рулём. Он был пьян. Он выхватил руль. Экспертиза подтвердила. Её не судили. Но она себя судила каждый день.
После той аварии врачи сказали: детей не будет. Она долго плакала. Потом перестала. Потом встретила Сергея. Он был добрый, тихий, не задавал лишних вопросов. Она думала, что с ним будет спокойно. Оказалось, спокойно — это когда тебя не трогают. А когда тебя используют — это уже другое.
— Извините.
Она обернулась. Официант, молодой парень с прыщавым лбом. Кирилл, кажется. Сын тёти Вали из соседнего подъезда.
— Вы Ольга? — спросил он.
— Да.
— Вам тётя Валя просила передать. — Он протянул маленькую флешку. — Она сказала, вы поймёте.
— Что это?
— Не знаю. Она не сказала. Но ещё… — он замялся, — ваша свекровь и та женщина, Лариса, они в туалете обсуждали. Я случайно услышал. Говорили, что подадут на вас в суд. Что вы не вкладывались в семью, и квартиру надо отдать Сергею. А ещё… — он покраснел, — что вы бесплодная. И поэтому вас надо выгнать. Извините.
Он ушёл. Ольга сжала флешку в кулаке. Кулон больно впился в ладонь. Она вспомнила, как неделю назад нашла в кармане Сергеевой куртки старую фотографию. Он с молодой женщиной и маленькой девочкой. Ольга тогда ничего не сказала. Просто положила обратно. И всю неделю не спала. Думала: любовница. Думала: дочь. Думала: что угодно, только не это.
Она вернулась в зал.
Лариса, увидев её, заржала:
— Ну что, бесплодная, нечем крыть? Думаешь, мы не знаем, что ты пустая? Поэтому и цепляешься за нашу семью!
Сергей вскочил:
— Лариса, заткнись!
Но Ольга уже достала фотографию. Положила на стол. Медленно, аккуратно, рядом с бокалом Ларисы.
— А это кто? — спросила она тихо.
Сергей замер. Посмотрел на фотографию. Потом на Ольгу. Потом опять на фотографию. Лицо у него стало серым.
— Оля, это не то, что ты думаешь…
— А что я должна думать? Что ты мне изменяешь с этой женщиной? Что у тебя есть дочь, о которой я не знаю?
Валентина Петровна вдруг резко выпрямилась. Голос у неё стал твёрдым, почти злым:
— Это не любовница. Это его сестра. Сводная.
Ольга не поняла.
— У Сергея нет сестры.
— Есть, — Валентина Петровна стиснула зубы. — Дочь моего мужа от другой женщины. Я её в детдом сдала. А Сергей, оказывается, всё это время ей помогал. За моей спиной.
В зале стало тихо. Даже Витя перестал ухмыляться.
— Как это — сдала? — Ольга села. Ноги не держали.
— А вот так. Муж мне изменил. Я узнала, когда девочке было два года. И отдала её в детдом. Сказала мужу, что она умерла. А Сергей узнал правду пять лет назад. Она его сама нашла. Через интернет. И он стал ей помогать. Деньгами. Теми самыми, которые у вас «пропадали».
Ольга посмотрела на Сергея. Он стоял, опустив голову. Плечи дрожали.
— Это правда? — спросила она.
— Правда, — прошептал он. — Марина — её зовут Марина. Она медсестра. Живёт в Твери. Я не мог её бросить, Оля. Она же ни в чём не виновата. А мать запретила говорить. Сказала, если проговорюсь, она…
— Что она?
— Сказала, что покончит с собой.
Ольга закрыла глаза. В голове стучало. Она не знала, что хуже: то, что он врал, или то, что его мать использовала такой аргумент.
Лариса, видя, что почва уходит из-под ног, закричала:
— А ты, Оля, вообще не имеешь права нас судить! Ты сама своего первого мужа убила!
Ольга открыла глаза. Медленно повернулась к Ларисе.
— Что ты сказала?
— А ты не знала? — Лариса ухмыльнулась. — Ты была за рулём, когда он погиб. Это ты его убила. Я всё знаю. Мне Сергей рассказал. Ну, не тебе чета.
Сергей бросился к сестре:
— Что ты несёшь? Я тебе ничего такого не говорил!
— Говорил! Ты сказал, что она была за рулём! Что это она виновата!
— Я сказал, что она была за рулём, но не говорил, что она виновата! Это он схватил руль! Он был пьяный!
Ольга сидела. Руки у неё лежали на коленях. Она смотрела на свечу в центре стола. Пламя дрожало.
— Хватит, — сказала она. Тихо, но все услышали. — Хватит.
Она встала.
— Сергей, я ухожу. Если хочешь сохранить семью — приезжай сегодня домой. Один. Без мамы. Без сестры. И без вранья.
Она вышла из ресторана. Дождь усилился. Такси ждать не пришлось — машина стояла у входа. Ольга села на заднее сиденье, назвала адрес. Водитель обернулся:
— Вам просили передать.
Он протянул конверт. Ольга взяла. Внутри — фотография. Она сама, молодая, смеётся, рядом — первый муж. Живой. Счастливый. На обороте — записка. Почерк ровный, с завитушкой на букве «д»: «Ты не лучше нас. Ты тоже убила».
Ольга сжала фотографию. За окном проплывали огни. Она не плакала. Плакать было некогда.
Дома она первым делом позвонила тёте Вале. Та ответила сразу, будто ждала.
— Оля? Ты уже дома? Слава богу.
— Тёть Валь, что на флешке?
— Запись, Оленька. Я её случайно сделала. Твоя свекровь ко мне приходила жаловаться. Ну, знаешь, как она умеет. И проговорилась. Про суд, про квартиру. Я телефон в кармане держала, запись шла. Ты послушай. И ещё, — она понизила голос, — я слышала, как Лариса говорила, что у неё есть компромат на тебя. Что ты в аварии виновата. Они хотят тебя шантажировать.
— Спасибо, тёть Валь. Я разберусь.
Ольга вставила флешку в компьютер. Запись была короткой. Голос Валентины Петровны, визгливый, злой: «…надо подать в суд, пока она не переписала квартиру на мать. Скажем, что она не вкладывалась. У неё же нет детей, значит, и наследников нет. Квартира должна остаться Сергею. А эту… эту выгоним. Пусть скажет спасибо, что не с голой задницей осталась…»
Ольга выключила запись. Посидела. Потом набрала номер.
— Марина? Здравствуйте. Это Ольга, жена Сергея. Нам нужно встретиться.
Они встретились на следующий день в кафе на вокзале. Марина оказалась невысокой женщиной с усталыми глазами и тёплыми руками. Медсестра. Работает в больнице, воспитывает двоих детей. Мужа нет — ушёл.
— Я не претендую на наследство, — сказала она сразу. — Мне ничего не надо. Я просто хотела знать отца. Я его нашла пять лет назад. Он уже умирал. Мы виделись один раз. Он плакал. Просил прощения. Я его простила. А Сергей… он хороший. Он мне помогал. Не говорите ему, что я вам всё рассказала. Он боится матери.
— Я знаю, — Ольга помешала ложкой остывший кофе. — Марина, я хочу вам помочь. Не деньгами. Я хочу, чтобы вы были в семье. Если захотите. Я не буду вас заставлять.
Марина посмотрела на неё. Долго. Потом улыбнулась:
— Вы странная. Я думала, вы меня ненавидите.
— Я устала ненавидеть, — честно сказала Ольга.
Вечером приехал Сергей. Один. Бледный, с трясущимися руками. Он сел на кухне, положил ладони на стол.
— Я всё расскажу. Всё. Только не выгоняй.
Он рассказал. Про Марину. Про то, как мать заставила его молчать. Про то, как Лариса угрожала рассказать всем про аварию, если он не поможет с иском. Но он отказался. Поэтому Лариса и выкрикнула это за столом.
— Она подкинула фотографию, — сказал он. — В куртку. Я не заметил. А потом ты нашла. Я думал, ты меня убьёшь.
— Я думала, ты мне изменяешь.
— Я знаю. Прости.
Ольга достала фотографию с запиской. Показала.
— Это её почерк. У неё «д» с завитушкой. Я узнал.
Ольга кивнула. Она уже это поняла.
Звонок в дверь раздался неожиданно. На пороге стояла Лариса. Пьяная, злая, с телефоном в руке.
— Ну что, голубки, миритесь? А я вам не дам! — она размахивала телефоном. — У меня тут видео. Как ты, Олечка, в суде будешь доказывать, что не виновата в смерти мужа. Я это по всем пабликам разошлю!
Ольга не двинулась с места.
— Заходи, — сказала она. — Поговорим.
Лариса вошла. Села. Телефон положила на стол.
— Ну? — она ухмыльнулась. — Боишься?
— Нет, — Ольга села напротив. — Лариса, послушай меня внимательно. Да, я была за рулём. Да, мой муж погиб. Но не потому, что я плохо вела. Он был пьян и выхватил руль. У меня есть запись с видеорегистратора. Я её сохранила. И экспертиза это подтвердила. Меня не судили, потому что моей вины нет. Но я пять лет себя грызла. Каждый день. А ты хочешь этим меня шантажировать?
Лариса растерялась.
— Ты врёшь…
— Нет. И вот ещё что. Ты сама подстроила, чтобы я нашла ту фотографию. Ты подкинула её Сергею в куртку. Чтобы поссорить нас. А потом использовать Марину, чтобы выставить меня чудовищем. Но ты не учла одного: я уже нашла Марину. Мы вчера встречались. Она всё знает. И она не хочет с тобой иметь дела.
Лариса побледнела.
— Ты… ты врёшь…
— Я не вру. И ещё. Запись, где твоя мать говорит про суд и квартиру, у меня тоже есть. Хочешь — послушай.
Она включила запись. Голос Валентины Петровны заполнил кухню. Лариса слушала, и лицо у неё становилось всё более жалким.
— Что тебе надо? — спросила она наконец.
— Ничего. Я просто хочу, чтобы ты ушла. И больше не приходила. И матери своей передай: денег больше не будет. Ни на шубы, ни на кредиты. Ни на что.
Лариса ушла. Хлопнула дверью. Сергей сидел, не поднимая головы.
— А ты, — Ольга повернулась к нему, — если хочешь остаться, подпишешь отказ от претензий на квартиру. И мы пойдём к семейному психологу. Не потому, что я тебя не люблю. А потому, что я устала быть одной за двоих.
— Я подпишу, — сказал он. — Всё подпишу.
Через неделю приехала Валентина Петровна. Одна. Без Ларисы. Без шубы. В старом пальто, с опухшим лицом. Она стояла на пороге и плакала.
— Оля, прости меня. Я старая дура. Я боялась, что ты заберёшь Сергея. Что он уйдёт. Что я останусь одна.
— Вы не одна, — сказала Ольга. — У вас есть Лариса. И Николай Иванович. И Сергей. Но денег больше не будет. И квартира останется моей. А вы… вы можете приходить. В гости. По воскресеньям. Если хотите.
Валентина Петровна всхлипнула.
— А Марина?
— Марина — ваша падчерица. И она имеет право знать своего брата. Я не буду вам мешать. Но и вы ей не мешайте.
Валентина Петровна кивнула. Медленно, тяжело, как будто каждое движение давалось ей с трудом.
Она ушла. Сергей стоял у окна, смотрел, как мать идёт к остановке. Ссутулившаяся, старая, одинокая.
— Ты её простила? — спросил он.
— Нет, — честно сказала Ольга. — Я не прощаю. Я забываю. Это другое.
Она подошла к шкатулке. Открыла. Достала кулон с фотографией первого мужа. Посмотрела на улыбчивое лицо. Ямочки на щеках. Она больше не злилась на него. Не злилась на себя. Просто помнила.
— Прощай, — сказала она тихо. Положила кулон в шкатулку. Закрыла крышку.
Потом повернулась к Сергею:
— Чай будешь?
Он кивнул. И она поставила чайник. За окном моросил дождь. За стеной соседский мальчик играл на скрипке. Фальшиво, но старательно.
Ольга больше не платила за чужие банкеты. И аппетит у родни, как ни странно, восстановился — только есть они стали меньше. И за свой счёт.
— Моя квартира, завещанная мне, — это не общежитие для родни мужа, которую я вижу впервые, — крикнула Анна.