Утка с вишнёвым соусом была её коронным блюдом. В ресторане «Сезоны», где Виктория работала уже седьмой год, её заказывали чаще всего. Шеф говорил, что у Вики «правильная рука»: утка выходила с хрустящей корочкой, мясо таяло, а соус был ровно такой кислоты, чтобы оттенить вкус мяса. Готовить её было долго и муторно. Мариновать сутки, запекать при низкой температуре, потом доводить на сильном огне, отдельно уваривать вишню с портвейном. Дома Виктория делала её только по особым случаям.
Последний раз она готовила её на годовщину свадьбы. Для двоих. Съели её всемером.
С Никитой они поженились четыре года назад. Он работал менеджером по продажам в фирме, торговавшей сантехникой, много ездил по клиентам и много говорил по телефону. Весёлый, обаятельный, умеющий рассмешить кого угодно. Жили они в двухкомнатной квартире, которую взяли в ипотеку на двоих сразу после свадьбы.
Свекровь, Елизавета Петровна, жила в соседнем районе, в двадцати минутах на автобусе. Она была родом из Березовки, большого села в ста километрах от города, и сохранила с деревней тесную связь: там жили её сёстры, двоюродные братья, племянники, крёстные и кумовья. Половина села приходилась ей роднёй.
Младший брат Никиты, Игорь, учился когда-то в городе, остался здесь работать программистом и иногда заходил к ним в гости. Ему было двадцать шесть, он был тихий, вежливый и всегда приносил с собой торт.
Первое время Елизавета Петровна приходила только по приглашению. Звонила заранее, спрашивала: «Вика, удобно?» Виктория радовалась. Она любила кормить людей. Готовила свекрови то запечённую рыбу, то пирог с капустой, то суп с фрикадельками. Елизавета Петровна ела, хвалила, увозила с собой контейнеры. А потом звонила сёстрам в Березовку:
— Ой, Галя, ты бы видела, чем меня невестка накормила! Повар! В ресторане работает, в лучшем! У нас таких поваров в районе и не видали!
Виктории было приятно. Она тогда ещё не понимала, во что это выльется.
Однажды в воскресенье свекровь пришла с Игорем. Виктория узнала об этом за час, но успела: запекла мясо по-французски, сделала два салата, испекла яблочный пирог. Обед получился шумный и весёлый. Игорь съел три куска пирога и сказал: «Вика, ты волшебница». Елизавета Петровна, уходя, обняла невестку.
— Мы теперь будем чаще приходить, Викуша. Раз так хорошо.
И они стали приходить чаще.
Сначала раз в две недели. Потом каждое воскресенье. А потом Елизавета Петровна начала приводить гостей из деревни.
— Вика, это тётя Галя, моя сестра. Она в город приехала, в поликлинику. Ну, я думаю, пусть пообедает у вас, чего ей в столовой сидеть.
— Вика, это дядя Толя с сыновьями. Они на рынок приехали, телёнка продавать. Покорми ребят, они с пяти утра на ногах.
— Вика, это Люба, крёстная Никиты, и её внучка. Они проездом.
Иногда за столом собиралось шесть человек. Иногда восемь. Однажды одиннадцать, с детьми. Предупреждали её в лучшем случае за час. Чаще не предупреждали вовсе. Виктория открывала дверь, а на пороге стояла свекровь в окружении незнакомых людей с пакетами и улыбалась:
— А мы к вам! Вика, ставь чайник!
Работала Виктория посменно: два дня по двенадцать часов, потом два выходных. В ресторане она стояла у плиты с девяти утра до девяти вечера, с одним перерывом на двадцать минут. Ноги гудели, спина ныла, руки были в мелких ожогах. Свои выходные она мечтала проводить в тишине: выспаться, полежать в ванне, почитать книгу, сходить с мужем в кино. А вместо этого снова стояла у плиты. Варила, жарила, пекла на восемь человек.
Продукты покупала она. На свои деньги. Никита иногда давал тысячу-другую, но чаще говорил: «Вика, у меня до зарплаты пусто, ты купи пока». Гости ели, хвалили, просили добавки. Потом пересаживались на диван смотреть телевизор, а Виктория до ночи мыла гору тарелок, кастрюль, сковородок.
Никита во всём этом участвовал с удовольствием. Сидел во главе стола, разливал наливку, рассказывал анекдоты. Принимал похвалы:
— Ну, Никита, повезло тебе с женой! Золото, а не жена!
— А то! — улыбался Никита. — Я выбирать умею.
Готовить он ей не помогал никогда. Посуду тоже не мыл. Говорил: «Вика, ну ты же профессионал, у тебя быстрее получится».
Виктория пыталась поговорить. Несколько раз.
— Никита, я так больше не могу. Это мои выходные. Единственные. Я двенадцать часов на кухне стою в ресторане, а потом ещё дома на восемь человек. Поговори с мамой. Пусть хотя бы предупреждает. И не каждое воскресенье.
— Вика, ну что ты. Это же родня. Ну приехали люди, ну покормили. Это же гостеприимство. У нас в семье так принято.
— У нас в семье, Никита, я одна готовлю. А принято у тебя.
— Ладно, ладно. Поговорю.
Он обещал. И не говорил. Виктория спрашивала: «Ты поговорил с мамой?» Он отвечал: «Да как-то не было повода. В следующий раз». А свекровь тем временем уже звонила в Березовку: «Приезжайте в субботу, Вика вам пельменей налепит!»
Годовщину свадьбы они собирались отметить вдвоём. Четыре года. Был вторник, у Виктории выпал выходной. Она взяла утку ещё в воскресенье, замариновала. Купила хорошее вино. Поставила на стол свечи, достала белую скатерть, которую им подарили на свадьбу и которой они ни разу не пользовались. Утка была почти готова, когда в дверь позвонили.
На пороге стояла Елизавета Петровна. С ней тётя Галя, дядя Толя, его жена и их дочь-старшеклассница.
— Сюрприз! — сказала свекровь. — Мы вас поздравить пришли! С годовщиной! Галя как раз в городе, вот я и подумала: что вы одни будете сидеть, давайте вместе отметим!
Виктория стояла в дверях кухни, в фартуке, с ложкой в руке.
Гости уже снимали обувь. Дядя Толя потянул носом:
— О, а чем это так пахнет? Утка, что ли? Ну, Вика, ну угадала!
Никита развёл руками и улыбнулся жене виновато. Мол, ну что тут поделаешь. И пошёл доставать ещё тарелки.
Утку разрезали на семерых. Виктории достался кусочек крыла. Вино выпили в первые полчаса. Свечи гости задули, потому что «темно, ничего не видно». На белую скатерть дядя Толя опрокинул бокал с вишнёвым соусом.
Уходили в одиннадцатом часу. Виктория мыла посуду до полуночи. Никита уже спал.
Скатерть она так и не отстирала.
Это было в феврале. А в начале апреля Виктория вернулась домой после особенно тяжёлой смены. В ресторане был банкет на сто двадцать человек, юбилей какого-то чиновника. С восьми утра она стояла у плиты, без перерыва. Один из поваров заболел, второй порезал палец, и Виктория отработала почти за троих. Домой она добралась в одиннадцатом часу вечера. Ноги не держали. Она мечтала только об одном: принять душ и лечь.
В прихожей стояли чужие ботинки. Шесть пар.
Из кухни доносились голоса. Виктория прошла туда. За столом сидели шестеро незваных гостей: Елизавета Петровна, тётя Люба, крёстная Никиты, её муж и ещё трое незнакомых людей — мужчина и две женщины. Никита стоял у открытого холодильника.
— О, Вика пришла! — обрадовалась свекровь. — Ну наконец-то. А мы тебя ждём. Это Любины соседи из Березовки, они завтра утром на поезд, переночуют у вас. Вика, давай быстренько что-нибудь накрой. Люди с дороги, голодные. Мясо там у тебя в морозилке, я видела. Картошечки пожарь. Салатик какой. И пирожков бы, если успеешь.
Виктория стояла в дверях. В пальто. С сумкой на плече. И чувствовала, как что-то внутри медленно, очень медленно поднимается к горлу.
— Елизавета Петровна, — сказала она. — Я отработала пятнадцать часов. Я сто двадцать человек сегодня накормила. Я ног не чувствую.
— Ну так и что? — удивилась свекровь. — Ты же повар. Тебе это раз плюнуть. Давай-давай, люди ждут.
— Вика, ну правда, — сказал Никита от холодильника. — Ну быстренько. Ну неудобно же перед людьми.
Виктория посмотрела на мужа. Потом на свекровь. Потом на шестерых незваных гостей за её столом. На её кухне. Где она должна была сейчас пить чай в тишине.
Она сняла с плеча сумку. Положила на стул. Расстегнула пальто.
И пошла к входной двери. Открыла её настежь.
— Елизавета Петровна, — сказала она громко, на всю квартиру. — Будьте добры. На выход.
В кухне стало тихо.
Свекровь вышла в коридор, недоумённо глядя на невестку.
— Ты что, Вика?
— Моя кухня — не бесплатная столовая для вашей родни! Нечего сюда всю деревню тащить! — Голос у Виктории сорвался, но она не остановилась. — Четыре года! Сначала редко, потом каждые две недели, а теперь каждое воскресенье! Каждый мой выходной! Я больше не буду. Уходите. Пожалуйста. Сейчас.
Елизавета Петровна побагровела.
— Ты… Ты меня выгоняешь? Из дома моего сына?
— Из моего дома, — сказала Виктория. — Это и мой дом тоже. Я за него ипотеку плачу. Пожалуйста, уходите.
Свекровь открыла рот, закрыла. Посмотрела на сына. Никита стоял в дверях кухни, растерянный, с пачкой пельменей в руке.
— Никита! Ты слышишь, что она говорит?!
Никита молчал.
Елизавета Петровна схватила с вешалки пальто, сунула ноги в сапоги и вышла на лестницу, громко бормоча что-то про «неблагодарную» и «деревенская ей, видите ли, родня не нравится». Тётя Люба и остальные гости, переглядываясь, торопливо обулись и вышли следом. Последней выскользнула незнакомая женщина, пробормотав: «Извините».
Виктория закрыла дверь.
Никита растерянно смотрел на закрытую дверь. Потом на жену.
— Ты что наделала? — сказал он тихо. Потом громче. — Ты что наделала?! Ты маму выгнала! При людях! При Любиных соседях! Ты понимаешь, что теперь вся Березовка будет знать? Позвони ей! Сейчас! Извинись!
— Нет.
— Вика!
— Нет, Никита. Я не буду извиняться.
Она прошла на кухню, села за стол, за которым только что сидели чужие люди. Сняла сапоги, прямо здесь. Пошевелила пальцами ног.
— Никита. Сядь.
Он сел. Неохотно.
— Помнишь, как мы в прошлом июле хотели съездить на озеро? На выходные. Вдвоём. Я отпросилась, купила палатку. А в пятницу вечером позвонила мама и сказала, что приедет тётя Галя с внуками. И мы остались. Я три дня готовила на семь человек. Палатка до сих пор в упаковке.
Никита молчал.
— А Новый год? Я хотела, чтобы мы встретили его вдвоём. Первый раз за четыре года. Ты сказал «конечно». А тридцать первого в шесть вечера пришли твоя мама, Игорь и четверо из Березовки. Я до трёх ночи стояла у плиты. А потом до пяти мыла посуду.
— Вика…
— А годовщина? Ты помнишь годовщину? Я сутки мариновала эту утку. Я свечи купила. Я скатерть свадебную достала. Я хотела один вечер побыть с мужем. А пришла твоя мама и привела пятерых. И ты им тарелки носил. А мне досталось крыло. И скатерть дядя Толя залил соусом. Я её так и не отстирала, Никита. Лежит в шкафу.
Никита смотрел в стол.
— Ну, Вика. Ну я же не знал, что они придут. Мама не предупредила.
— А ты мог сказать: мама, у нас годовщина, мы вдвоём. Ты не сказал. Ты пошёл за тарелками.
Он поднял на неё глаза. И Виктория увидела, что он злится.
— Знаешь что, — сказал он. — Это просто жадность. Тебе жалко накормить родню. Моих родственников. Ты считаешь каждую котлету. Вот и всё.
Виктория молча встала. Открыла шкафчик над холодильником, где хранила кулинарные журналы. Достала из-под них толстый конверт. Высыпала на стол.
Чеки. Из супермаркета, с рынка, из мясной лавки. За полгода.
— Смотри, Никита. Я их храню. Привычка с работы, у нас всё по накладным. Вот октябрь. Двадцать шесть тысяч на воскресные обеды. Ноябрь, тридцать одна. Декабрь, сорок четыре, это Новый год. Январь, двадцать восемь. Февраль, тридцать пять, это годовщина, с уткой и вином. Март, двадцать девять. Почти двести тысяч за полгода. На твою родню.
Никита взял один чек. Посмотрел.
— Это всё… ты?
— Я. Со своей карты. Ты давал за это время, кажется, шесть тысяч. А теперь посмотри на это. — Она достала из конверта отдельный листок, сложенный вчетверо. Развернула. Распечатка с сайта: «Кондитерская школа. Интенсив. Санкт-Петербург. Три недели. Стоимость обучения — 180 000 рублей».
— Я на это копила, Никита. Два года. Мечтала. Шеф обещал отпустить на три недели. У меня было сто сорок тысяч. Сейчас осталось двадцать. Сто двадцать тысяч ушло на продукты для ваших незваных застолий.
Никита долго смотрел на распечатку.
— Ты мне не говорила, — сказал он.
— Говорила. Ты не слушал.
Она убрала чеки в конверт. Села обратно.
— И знаешь, что самое обидное, Никита? Не деньги. Деньги я бы заработала. Обидно другое. Ты же видел. Ты каждый раз видел, как я прихожу после смены. Как я хромаю. Как у меня руки в ожогах. Ты видел, как я до ночи мою посуду. И ни разу, Никита, ни разу не встал рядом. Ни разу не сказал маме «хватит». Тебе было удобно. Тебя хвалили. «Повезло тебе с женой». А то, что жена падает от усталости, это никого не волновало. Это же её обязанность. Она же повар.
Никита молчал.
— Хорошо, — сказала Виктория. — Давай так. Ты считаешь, что это гостеприимство. Что родню надо кормить. Хорошо. Пусть приходят. Но в следующий раз готовишь ты. Ты покупаешь продукты. Ты стоишь у плиты. Ты моешь посуду. А я сижу за столом и принимаю похвалы. Договорились?
Никита фыркнул.
— Вика, ну ты что. Я не умею. И когда мне? Я весь день по клиентам мотаюсь. У меня по субботам отчёты. Я не могу.
— Не можешь, — повторила Виктория. — У тебя работа. Ты устаёшь.
— Ну да.
— А у меня, значит, нет. Я двенадцать часов на кухне стою, и это не работа. А потом ещё четыре часа у тебя дома, и это тоже не работа. Это мне просто нравится.
Никита открыл рот, чтобы что-то сказать. И вдруг замолчал.
Виктория видела, как меняется его лицо. Медленно, как будто до него что-то доходило через толстое стекло. Он посмотрел на её ноги, босые, на холодном полу. На руки, красные, со следами ожогов. На конверт с чеками. На распечатку кондитерской школы.
— Вика, — сказал он тихо. — Я… Я правда не думал. Мне казалось, тебе нравится. Ты же всегда так радовалась, когда мама хвалила.
— Мне нравилось первые полгода. Когда она спрашивала, удобно ли. Потом я просто молчала.
Никита долго сидел, глядя в стол. Потом встал. Включил чайник. Достал две кружки. Заварил чай. Поставил одну перед женой.
— Иди в душ, — сказал он. — Я посуду помою. Там с них осталось.
Виктория посмотрела на него с удивлением. Но спорить не стала.
На следующий день Никита позвонил матери сам. Виктория слышала из комнаты. Он говорил долго, тихо, но твёрдо.
— Мама. Нет, мама, послушай. Больше без Викиного согласия никаких гостей. Ни тёти Гали, ни дяди Толи, никого. Нет, мама. Ты не можешь приводить людей в наш дом, не спросив. Это наш дом. Наш с Вики… Мама. Я не кричу. Я прошу. Нет, извиняться она не будет. Это я должен перед ней извиняться. Я четыре года должен был тебе это сказать.
Елизавета Петровна бросила трубку.
Она перестала приходить. Совсем. Не звонила ни сыну, ни невестке. На Пасху Никита сам отвёз ей кулич, который испекла Виктория. Мать открыла дверь, взяла кулич, сказала: «Спасибо» и закрыла дверь. Внутрь не пустила.
Никита вернулся мрачный.
— Она обиделась, — сказал он. — Сильно.
— Мне жаль, Никита.
— Мне тоже. — Он помолчал. — Но, знаешь, я всё равно не жалею. Что позвонил.
Через месяц пришёл Игорь. Позвонил заранее, спросил, можно ли. Пришёл один, с тортом, как всегда. И с пакетом продуктов: мясо, овощи, сыр, хлеб.
— Это вам, — сказал он, смущаясь. — Ну, чтобы не с пустыми руками.
Сели на кухне. Игорь долго мялся, потом сказал:
— Никита, ну помирись ты с мамой. Она плачет. Говорит, Вика её из дома выставила, а ты встал на её сторону. Говорит, ты её предал.
Никита посмотрел на жену. Потом на брата.
— Игорь. Ты знаешь, сколько раз за этот год у нас были гости из Березовки?
— Ну, бывали.
— Двадцать шесть раз. Я посчитал. По Викиным чекам. Почти каждые выходные. Только за полгода сто двадцать тысяч из её накоплений ушло на продукты для незваных застолий. Её кондитерская школа накрылась. Её отпуск накрылся. На годовщину мама привела пятерых, и Вике досталось крыло от утки, которую она сутки мариновала. А в тот вечер, когда Вика их выставила, она пришла после смены на сто двадцать человек. А мама потребовала пирожков.
Игорь покраснел.
— Я не знал, — сказал он тихо. — Честно, Никита. Мама всегда говорила, что Вика сама зовёт. Что Вике нравится. Что она прямо обижается, если мы не приходим. Я думал…
Он повернулся к Виктории.
— Вика. Прости. Я правда не знал. Мы все… Ну, я тоже ел и уходил. И посуду ни разу не помыл. Это нехорошо было. Мы действительно у вас на шее сидели.
Виктория посмотрела на него и улыбнулась. Впервые за весь вечер.
— Спасибо, Игорь.
После ужина Игорь встал и, не говоря ни слова, пошёл к раковине. Вымыл всю посуду. Протёр стол. Уходя, сказал брату в прихожей: «Я с мамой поговорю. Сам. Может, она меня послушает».
Елизавета Петровна так и не пришла мириться. Но через полгода, на день рождения Никиты, она позвонила. Спросила сухо: «Вика, удобно, если я в субботу заеду? Одна. На полчаса». Виктория сказала: «Удобно». Свекровь приехала одна, посидела полчаса, выпила чаю, не съела ни кусочка, подарила сыну рубашку и уехала. Это было уже что-то.
А Никита изменился. Не сразу. Медленно, со срывами, но изменился.
Он стал спрашивать, как прошла смена. Научился замечать, когда Виктория приходила особенно уставшая, и сам ставил чайник, сам разогревал ужин, который она оставляла в холодильнике. Перестал звать друзей без предупреждения. По субботам, когда у неё был выходной, он отключал телефон и не брал отчёты на дом. По вечерам они теперь часто готовили вдвоём: Виктория показывала, Никита резал лук, плакал и ругался на нож.
А однажды в субботу утром Виктория проснулась от запаха гари.
Она вышла на кухню. Никита стоял у плиты в её фартуке, который был ему мал. На сковородке шипели сырники. Половина сырников была чёрная. На столе лежала раскрытая кулинарная книга, вся в муке.
— Не лезь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я сам.
— Никита, огонь убавь.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Убавь.
Он убавил. Перевернул сырник. Сырник развалился пополам. Никита выругался сквозь зубы, совсем тихо.
Виктория села за стол, налила себе кофе и не стала помогать. Сидела и смотрела, как муж сражается со сковородкой. Как он сосредоточенно хмурится, высунув кончик языка. Как переворачивает следующий сырник, уже аккуратнее.
Третья партия получилась почти съедобной. Никита положил их на тарелку, полил сметаной и поставил перед ней.
— Ну. Попробуй. Только честно.
Виктория попробовала.
— Соли много, — сказала она. — И творог надо было отжать. И мука комками.
— Понял.
— Но ничего. Есть можно.
Никита сел напротив, довольный, как будто получил звезду Мишлен.
— В следующую субботу будут лучше, — сказал он.
— Посмотрим, — сказала Виктория.
Она доела сырник до последней крошки. Это был первый завтрак за четыре года брака, который приготовила не она.
Зять ни с того ни с сего объявил мою дачу общим достоянием и притащил туда свою семью.