Марина открыла калитку раньше, чем Коля успел заглушить мотор, и первым делом обняла брата, а Яне кивнула через его плечо. От нее пахло мукой и какими-то сладкими духами, которые Яна помнила еще со свадьбы.
– Замерзли? Коль, я пельмени налепила, с телятиной, как ты любишь. И хрен натерла свежий, магазинный ты же в рот не берешь.
Яна вытащила из багажника коробку с тортом, который полчаса выбирала в кондитерской на въезде в Калугу, и донесла ее до крыльца сама, потому что Коля уже стоял в прихожей и стягивал ботинки. Марина забрала торт, приподняла крышку, посмотрела на розочки из крема и поставила коробку на холодильник, к банкам с огурцами.
– Ой, спасибо, Яночка. Коля сладкое сейчас не ест, у него сахар скакал, ну ничего, я соседке отнесу.
Про сахар Яна слышала впервые. Она открыла рот спросить, когда это у него скакал сахар, но Коля уже прошел на кухню и гремел там крышкой кастрюли, как у себя дома.
В гостевой комнате на кровати лежали сложенные стопкой серые спортивные штаны и темно-синяя футболка, с которых кто-то заботливо срезал бирки. Рядом стояли новые тапки сорок четвертого размера, а на тумбочке зарядка для его телефона, той самой модели, которую Коля вечно забывал дома.
– Марин, ему тут условия лучше, чем дома, – засмеялась Яна и подняла штаны за пояс. – Я ему такие полгода купить не могу, он все говорит, что старые еще живые.
– Так ты спроси сначала, чего человеку надо, – Марина поправила наволочку и не обернулась. – Коля всегда говорит, чего хочет. Мне вот сказал, что дырявые надоели, я и купила. Ты же сама мне в марте жаловалась, что он в них к твоей маме на юбилей чуть не поехал.
Яна засмеялась еще раз и сразу пожалела об этом, потому что Коля стоял в дверях с пельменем на вилке и все слышал.
– Ты ей жаловалась? – спросил он.
– Я рассказывала, Коль. Это разные вещи.
– Ага, – сказал он, дожевал пельмень и ушел обратно на кухню.
За ужином Марина подкладывала брату пельмени, не спрашивая, а Яне подвинула миску со сметаной и спросила, сколько ей сейчас платят, если не секрет. Яна назвала сумму, потому что соврать при Коле было глупо. Марина покивала, подула на пельмень и как будто между делом поинтересовалась:
– А на прежнюю-то должность возвращаться будешь? Тамара твоя ведь звала.
Яна положила вилку на край тарелки. Про Тамару Викторовну, бывшую начальницу, которая открывала филиал в Нижнем Новгороде и звала Яну обратно руководить отделом, знал только Коля. Они говорили об этом две недели назад на кухне, в первом часу ночи, и Коля тогда сказал, что решать будут вместе и без спешки.
– Откуда ты знаешь про Тамару?
– Коля говорил, – Марина пожала плечами. – А что, секрет какой-то?
– Ну говорил, и что? – Коля потянулся за хреном. – Марина спросила, как у тебя на работе, я ответил. Она просто интересуется, Ян, чего ты сразу?
– Мы с тобой это ночью обсуждали. Ночью, Коля! Ты сказал, никому пока ни слова, пока сами не решим.
– Ну и решим, кто мешает-то? Чего ты начинаешь при людях?
– При людях, – повторила Яна. – Она тебе кто, люди?
Марина вытерла руки о полотенце и посмотрела на Яну с жалостью, от которой захотелось швырнуть в нее миской.
– Яна, я тебе не враг. Мне за брата неспокойно, у него на работе сокращения, а вы там переезды какие-то затеваете.
Про сокращения Яна тоже слышала впервые. Она встала, собрала со стола тарелки, хотя Марина говорила, что оставь, у меня машинка, и долго гремела в раковине сковородкой, пока Коля дважды не крикнул из комнаты, чтобы она прекратила этот концерт.
Проснулась Яна от того, что половина кровати рядом была пустая и простыня на ней успела остыть. Перегородку между двумя спальнями Коля когда-то ставил сам, еще холостым, из гипсокартона, и Марина за ужином с гордостью называла ее Колькиной стенкой. Сейчас из-за этой стенки было слышно каждое слово, даже как Марина ставила на тумбочку стакан.
– Ты долго ей врать собираешься? Она за столом чуть вилку не согнула, ты видел?
– Видел, – голос у Коли был усталый и ровный. – Марин, ну скажу я ей сейчас, и что дальше будет? Она сразу в слезы, потом неделю молчать будет, а потом тебе звонить побежит, чтоб ты на меня повлияла. Я эти круги наизусть знаю.
– А в понедельник что изменится?
– В понедельник я заявление уже подам, и вопрос будет закрыт. Поставлю перед фактом, и все. Если она узнает заранее, она никогда не согласится, ты ее не знаешь, что ли.
– Ты ей скажешь, как мы договорились? Что это на время?
– Скажу, как договорились. Ты только завтра не лезь, ладно? Ты сегодня со своей Тамарой чуть все не испортила.
– Ой, да ничего она не поняла, – Марина засмеялась тихо, по-домашнему. – Она вообще мало что соображает, когда обиженная.
Коля засмеялся вместе с ней, и вот этот его короткий смешок Яна потом помнила дольше всех остальных слов. Она встала босиком на холодный пол, нашарила телефон под подушкой и включила диктофон, прижав его к стене, но за перегородкой уже скрипнула кровать и кто-то пошел к двери. На записи остались сорок секунд шороха и Маринино «спокойной ночи, горе мое».
Яна успела лечь лицом к стене до того, как Коля вошел. Он постоял над ней, шепотом спросил, спит ли она, и, не дождавшись ответа, через пять минут уже сопел. Яна до утра держала телефон в кулаке под одеялом и дважды открывала сообщения подруге, набирала слово «представляешь» и стирала его.
Утром Марина жарила сырники, а Яна вышла к завтраку накрашенная, в свежей блузке, и даже сама поставила на стол сметану. Коля посмотрел на нее с подозрением и с облегчением одновременно, как смотрят на погоду после грозы.
– Я, кстати, ночью решила, – сказала Яна и положила себе два сырника. – Соглашаюсь на Нижний. В понедельник позвоню Тамаре Викторовне, она до двадцатого ждет ответа.
Коля поставил чашку мимо блюдца, и кофе растекся по клеенке.
– Ты сдурела?! Какой Нижний? Ты меня хоть спросила?
– А ты меня спрашиваешь? – Яна макнула сырник в сметану. – В сентябре ты сам говорил: езжай, Ян, я за тобой хоть в Мурманск. Помнишь, на балконе? Ты еще пиво открывал.
– Это было в сентябре!
– А что поменялось с сентября, Коль? Расскажи мне, я послушаю.
Он вскочил так резко, что стул проехал ножками по плитке и ударился о батарею. Марина выключила плиту, повернулась к ним со сковородкой в руке и заговорила тем мягким голосом, каким говорят с больными.
– Так, тихо оба. Яна, ну какое сейчас время что-то менять? Семье сейчас стабильность нужна, спокойствие. Колю вон сократить могут, а ты его в чужой город тащишь, где у него ни работы, ни друзей.
– Какой семье, Марина?! – Яна отодвинула тарелку. – Твоей? Я не знала, что у нас в браке трое!
– Не смей так с ней разговаривать! – заорал Коля и ткнул в Яну пальцем.
– А как с ней разговаривать?! Она про мою зарплату знает больше, чем моя мама! Она тебе штаны покупает, Коля, сорок четвертый размер тапок знает!
Марина грохнула сковородку на плиту, сырники подпрыгнули, один упал на пол. Коля сорвал с вешалки куртку, вышел на крыльцо и хлопнул дверью так, что в серванте звякнули рюмки. Через окно было видно, как он ходит по двору с телефоном у уха, пинает сапогом смерзшийся ком земли и кому-то что-то быстро объясняет.
Яна положила себе третий сырник, полила его сметаной и съела медленно, глядя прямо на Марину. Злость была горячей и неожиданно приятной, и Яне впервые за пять лет не хотелось первой идти мириться.
Через час Марина постучала в дверь гостевой комнаты, уже без сковородки и без жалостливого голоса.
– Ян, помоги мне маленькую комнату разобрать, а? Мне одной коробки не стащить, спина. Ты не сердись, я утром тоже лишнего наговорила.
Маленькая комната всегда была Марининой швейной: машинка, гора отрезов, манекен без головы. Сейчас манекен стоял в коридоре, а машинка была упакована в пакет. Под столом стояли три картонные коробки, и на верхней Колиным почерком, крупным и наклонным, было написано «Коля. Зимнее».
Яна присела и открыла коробку, потому что надпись ее разозлила, а не потому что она собиралась что-то искать. Внутри лежала его зимняя куртка, которую он, по его словам, оставил на работе в шкафчике, синяя папка с трудовым договором и справками, и его электробритва. Две недели назад Коля сказал, что бритву где-то потерял, и Яна купила ему новую за шесть тысяч, хотя сама ходила с облезлым маникюром до зарплаты.
– Марин, а это что? – Яна подняла бритву за шнур.
Марина протирала тряпкой подоконник и ответила, не оборачиваясь.
– Это Колины вещи. Он у меня поживет месяца три-четыре, пока с работой и с жильем не решит. Комнату ему освобождаем, ты ж видишь.
Она обернулась, увидела лицо Яны и опустила тряпку.
– Он тебе разве не сказал? Господи, ну вот, опять я крайняя осталась.
– Когда он это привез?
– Да еще в октябре, когда на рыбалку ездил.
– На какую рыбалку, Марина?! – Яна вскочила, и бритва стукнулась о край стола. – Он мне с этой рыбалки щуку привез, я ее три часа чистила, всю кухню чешуей засыпала!
– Щуку я ему на рынке покупала, – тихо сказала Марина.
Яна швырнула бритву обратно в коробку, пнула ее ногой так, что коробка съехала под стол, и выбежала в коридор, задев плечом манекен. Манекен качнулся и повалился на пол, а Яна, не обуваясь, распахнула дверь на крыльцо и закричала на весь двор так, что у соседей залаяла собака:
– Коля!
Он стоял у сарая с телефоном у уха, обернулся на крик, посмотрел на ее босые ноги на мерзлых досках и сказал в трубку:
– Я перезвоню.
***
Яна спустилась с крыльца прямо в носках, и мерзлая трава хрустнула под ногами. Коля сунул телефон в карман куртки и пошел ей навстречу, широко расставив руки, будто собирался ловить что-то падающее.
– Ян, иди обуйся, простынешь, потом поговорим.
– Кому ты звонил?
– Да какая разница, кому я звонил?! Иди в дом, говорю!
– Кому ты звонил, Коля?! – Яна выхватила у него из кармана телефон, и он не успел перехватить ее руку.
На экране висел последний вызов: «Гена склад». Гену Яна знала, это был Маринин бывший одноклассник, у него в Калуге был оптовый склад стройматериалов, и прошлым летом он на дне рождения Марины полвечера звал Колю к себе замом.
– Ты к Гене устраиваешься?
– Я собирался тебе дома сказать! – Коля отобрал телефон и спрятал во внутренний карман, застегнув молнию до горла. – Дома, нормально, без этого цирка с босыми ногами! Ты мне хоть раз дала что-то нормально сказать?
– Говори сейчас. Давай, вот я стою, говори.
Коля посмотрел на окно кухни, где за занавеской маячила Марина, и понизил голос, как будто их кто-то еще мог услышать на пустом дворе.
– Я с лета думаю. С июня, если хочешь знать точно. Мы с тобой каждый вечер ругаемся из-за ерунды, из-за посуды, из-за твоей мамы, из-за отпуска, я домой ехать не хочу, я в машине у подъезда по полчаса сижу. Марина сказала: поживи у меня, отдохни, разберись, Гена тебя возьмет. Я и решил.
– Ты решил, – повторила Яна. – А меня ты куда решил?
– Да никуда тебя! Ян, это на время. Нам надо побыть порознь, чтобы понять, чего мы на самом деле хотим друг от друга.
Он сказал это гладко, на одном выдохе, и Яна вдруг засмеялась, громко и некрасиво, так, что пришлось вытереть нос рукавом блузки.
– Это ты так говоришь? Ты в жизни так не говорил, Коля. Ты говоришь «отстань» и «потом». Это Марина так говорит, слово в слово, она мне в прошлом году про свою подругу Люду ровно это рассказывала. Вы что, репетировали?
Коля покраснел пятнами, от шеи вверх, и ударил ладонью по столбу калитки.
– Да, советовался! Да, с сестрой! Мне что, советоваться не с кем, кроме тебя? С тобой посоветуешься, как же. Ты сразу в слезы, а потом три дня в спину молчишь и дверью хлопаешь!
– А щука, Коль? Щуку ты тоже с Мариной придумал? Я ее три часа чистила, я тебе ее с чесноком запекла, ты ел и хвалил!
Коля открыл было рот, но ничего не сказал, развернулся и ушел за сарай, и через минуту оттуда послышались удары колуна по чурбаку, частые и злые. Яна постояла, пока ноги не перестали чувствовать холод, и вернулась в дом.
Марина сидела на кухне и чистила картошку в миску с водой, как будто ничего не случилось и обед по расписанию. Манекен из коридора она уже подняла и поставила в угол, Яна прошла мимо него, мокрые носки оставляли следы на линолеуме.
– Ты по какому праву, Марина? – Яна встала напротив, уперлась руками в стол. – Это моя семья! Ты нам кто, бабушка, участковый? Ты ему комнату освобождаешь, штаны покупаешь, слова за него придумываешь!
Марина положила нож, вытерла руки о фартук и подняла на нее глаза. Жалости в ее лице больше не было.
– А я пять лет смотрю, Яна. Пять лет. Ремонт сделали, какой ты хотела, обои эти серые, он их ненавидит. В отпуск ездите, куда ты хочешь, в Турцию эту, где он сгорает на второй день. Машину твою он продал, свою, я хотела сказать, потому что ты сказала, что двух машин семье много. Он у тебя ходит, как по льду, и все ему мало. Да, я хочу, чтобы он хоть полгода пожил для себя, в своих штанах, и ел, что хочет!
– Он взрослый мужик! Пусть сам и говорит, чего он хочет!
– Ой, а ты будто сама так делаешь, – Марина усмехнулась и снова взяла нож. – Кто мне позапрошлой зимой звонил в одиннадцать вечера и ревел: Марин, скажи ему, пусть машину не оставляет, пусть продаст, он тебя послушает? Кто просил, чтобы я его уговорила к твоим на Новый год ехать, а не к нам? Кто мне в марте про дырявые штаны рассказывал, чтобы я его пристыдила? Ты сама меня в это втащила, Яночка, я к вам не напрашивалась.
Яна выпрямилась, оторвала руки от стола и сунула их в карманы. Возразить было нечего, и она это знала, потому что каждый из этих звонков помнила, помнила даже, что про машину говорила с балкона, чтобы Коля не услышал, и потом радовалась, когда он ее продал.
– Звонила, – сказала Яна. – Да, звонила! Потому что с ним говорить бесполезно, он молчит и в телефон смотрит, а тебя он слушает!
– Вот и он мне звонит, потому что с тобой бесполезно, – Марина бросила очищенную картофелину в миску, и вода плеснула на клеенку. – Вы оба мне звоните, а я одна у вас плохая выхожу.
Коля вошел с охапкой дров, свалил их у печки и долго отряхивал рукава, не поднимая головы. Потом сел на табуретку у двери, прямо в куртке, и заговорил тихо, тем голосом, которым обычно уговаривал Яну не ехать к ее маме на ночь глядя.
– Ян, давай так. Мы сейчас пообедаем, спокойно, по-людски, завтра утром поедем домой и там все обсудим. Только, пожалуйста, не устраивай тут скандал при Марине, ей и так из-за нас досталось.
– При Марине, – Яна посмотрела на него, потом на Марину, которая вдруг очень внимательно занялась картошкой. – Коля, тут все при Марине. Пять лет при Марине! Я замуж выходила за тебя одного, а живу втроем!
– Ну вот опять ты…
– Нет, ты послушай теперь! Ты за нее прячешься, потому что со мной на равных разговаривать боишься. Тебе проще ей пожаловаться, она тебе слова подберет, а ты потом придешь и мне их как свои скажешь. Ты же трус, Коля, ты в своей семье решение принять не можешь, пока сестра не разрешит!
Коля вскочил, табуретка опрокинулась, и Марина вздрогнула над миской.
– А ты?! – он ткнул в Яну пальцем, и голос у него сорвался на визг. – Ты сама ей звонила каждый раз, как мы ругались! Каждый раз! Я приду домой, а мне уже Марина эсэмэску пишет, Коля, ну что ты опять с Яной сделал! Ты мне ее на шею первая посадила, а теперь трус я?!
– Не ори на меня!
– А ты на меня не ори! Двадцать минут орешь, весь двор слышал!
Яна выдернула телефон из кармана, открыла журнал звонков и пролистала вниз, быстро, сдвигая пальцем экран. «Марина», «Марина», «Марина», в апреле три раза за вечер, в июле в половине первого ночи. Коля тоже достал свой телефон, будто они собирались стреляться, и молча развернул его экраном к ней: там «Марина» шла через строчку, каждый день, иногда утром и вечером.
Они стояли посреди кухни с вытянутыми руками и смотрели каждый в чужой экран. Марина первой не выдержала, бросила нож в раковину и сказала в сторону окна:
– Ну вот, разобрались наконец. Я картошку на четверых начистила, дура, по привычке.
– Нас трое, – сказал Коля.
– Я так и сказала, – огрызнулась Марина.
Обедать никто не стал. Яна ушла в гостевую комнату и стала собирать сумку, складывая вещи комом, как попало, а Колины новые серые штаны так и остались лежать сверху на одеяле. Коля заглядывал дважды. В первый раз он спросил, куда она собралась на ночь, во второй принес ей тарелку с пельменями и поставил на тумбочку, рядом со своей зарядкой.
– Поешь хоть, – сказал он. – Ты с утра на одних сырниках.
– Ты Марине передай, что пельмени вкусные, – ответила Яна, не оборачиваясь. – Ты ей все передаешь, вот и это передай.
Ночевала она на диване в проходной комнате, в одежде, и на рассвете, когда в доме еще никто не встал, позвонила в такси до вокзала. Пока ждала машину, нашла в сумке связку ключей от квартиры, сняла с нее второй комплект, который они держали на случай, если кто-то потеряет свои, и вышла на кухню. Коля сидел там в трусах и в старой футболке и пил из Марининой кружки холодный чай, по лицу было видно, что он не спал.
Яна положила ключи на клеенку, рядом с его телефоном.
– Это тебе, за вещами заедешь. В будни, днем, когда меня нет. Куртку, бритву свою найдешь у Марины, а остальное я тебе в пакеты сложу, чтобы ты не рылся.
– Ян, ну ты чего, – Коля отодвинул кружку. – Давай я тебя отвезу хотя бы, до Москвы три часа, электричкой ты замучаешься.
– Я не буду держать человека, который себе уже комнату освободил, Коля. Тебе там коробки под столом стоят, тапки сорок четвертого. Живи.
Она закинула сумку на плечо и вышла, и Коля за ней не пошел, только было слышно, как за спиной в доме скрипнула дверь Марининой спальни.
В среду вечером Яна по привычке набрала Марину, когда начальница на работе в третий раз переделала ей отчет, и сбросила звонок после первого гудка. Марина перезвонила через минуту, потом еще раз, и Яна смотрела, как телефон ползет по столу от вибрации, пока он не затих. В четверг она сама позвонила Тамаре Викторовне и попросила неделю подумать, Тамара засмеялась и дала десять дней.
Коля приехал в пятницу, хотя договаривались на будни, днем, позвонил в дверь, хотя ключи у него были. Яна открыла в домашних штанах и с заколкой в волосах, и он долго стоял на коврике, переминаясь, прежде чем шагнуть внутрь.
– Я думал, ты на работе, – сказал он. – Потом думаю, нет, пятница, ты по пятницам из дома.
Пакеты стояли в прихожей вдоль стены, четыре штуки, с рубашками, с зимними ботинками, с его дисками, которые он не слушал лет десять. Коля заглянул в один, вытащил свитер, который Яна подарила ему на первую годовщину, подержал и сунул обратно.
– Гена меня взял, – сказал он, не поднимая глаз. – С понедельника выхожу. Марина говорит, что…
Он запнулся и замолчал. Яна взяла из шкафа его зимнюю шапку, которую забыла положить, и стала заталкивать ее в боковой карман пакета, хотя шапка туда не лезла.
– Ян, – Коля прислонился плечом к косяку. – Может, попробуем сначала? Я серьезно. Я эти дни у нее сижу и думаю, что ерунду какую-то затеял. Давай сядем, поговорим нормально, по-человечески, без криков.
Яна наконец впихнула шапку, застегнула пакет и выпрямилась. Она посмотрела на него долго, на его небритую щеку, на новую куртку, которую она не покупала, на руку, которой он теребил молнию.
– А обсуждать ты это будешь со мной? – спросила она. – Или сначала Марине позвонишь, узнаешь, что мне сказать?
Коля открыл рот, и в эту секунду в кармане его куртки зажужжал телефон, громко, на всю прихожую. Он сунул руку в карман и замер, так и не вытащив его наружу, а телефон все жужжал и жужжал.
Яна подвинула ему ногой ближайший пакет, прямо к ботинкам.
– Ответь, Коль. Она же волнуется.
Муж при гостях швырнул мою карту матери: «Оплатишь тур, я научил жену делиться». Но в турагентстве сработала тревожная кнопка