— Аня, трубку возьми, на второй линии висят, — Даша из бухгалтерии смотрела на меня поверх монитора, придерживая гарнитуру пальцами. Лицо у неё было странно вытянутым, сочувствующим и одновременно напряжённым. — Это по личному. Я сначала думала, ошиблись.
Я сохранила сводную таблицу в базе, отодвинула клавиатуру и потянулась к тяжёлой чёрной трубке офисного телефона. Рабочий день подходил к концу. В опен-спейсе гудели системные блоки и монотонно щёлкал принтер, выплёвывая пачки актов сверки.
— Алло?
— Аня, здравствуй. Я тебе на сотовый звонила три раза, ты скидываешь, — голос свекрови звучал громко, с той характерной металлической нотой, которая всегда предвещала долгий разговор.
— Я работаю, Людмила Николаевна. У нас закрытие месяца. Телефон в сумке на беззвучном.
— Вы все там работаете. Дашенька вот тоже работает, а со мной поговорила. Аня, почему Максим вчера опять ел покупные пельмени? У мальчика обострение гастрита, он мне утром звонил, жаловался на рези в желудке. Если ты не справляешься с обязанностями жены, так и скажи.
Семь лет я убеждала себя, что у нас просто притирка. Семь лет я глотала эти звонки, её проверки чистоты плинтусов и снисходительные вздохи над моей стряпнёй. Я верила, что если буду молчать и сглаживать углы, мы станем настоящей семьёй. В двадцать лет потерять свою мать — значит всю жизнь подсознательно искать ей замену. Даже если эта замена методично вытирает об тебя ноги.
В офисе стало тихо. Двенадцать человек перестали стучать по клавишам. Кто-то деликатно кашлянул. Я сидела спиной к стеклянной перегородке и чувствовала затылком чужие взгляды. Они всё слышали. Моя свекровь позвонила на корпоративный номер компании, чтобы отчитать меня за пельмени.
Я молча положила трубку на базу. На экране рабочего компьютера мигал курсор. Я нажала кнопку выключения монитора, встала и пошла к шкафу за пиджаком. Я ещё не знала, что именно сделаю вечером, но мелкая дрожь, бившая меня последние несколько минут, полностью прекратилась.
Дорога домой заняла сорок минут. Я специально не пошла к метро, а поехала на автобусе, чтобы постоять в пробке у здания МФЦ и дать себе время остыть. Мой мобильный лежал на самом дне сумки, я к нему не притрагивалась.
В лифте нашей четырнадцатиэтажки пахло сырой штукатуркой и табаком. Я нажала кнопку одиннадцатого этажа. В голове было непривычно пусто. Обычно после стычек с Людмилой Николаевной я прокручивала в уме десятки вариантов ответов, которые не решилась озвучить. Строила баррикады из аргументов. Сейчас аргументов не было.
Я провернула ключ в замке. Дверь поддалась легко — изнутри не была закрыта на щеколду.
Из кухни тянуло наваристым мясным бульоном, лавровым листом и зажаркой. В прихожей, рядом с кроссовками мужа, стояли знакомые бежевые туфли на низком каблуке. Двенадцать раз за этот год она приходила к нам без предупреждения. Открывала дверь своим ключом, который Максим сделал ей «на всякий пожарный случай».
Людмила Николаевна вышла в коридор, вытирая руки о вафельное полотенце. На ней был мой кухонный фартук.
— Анечка, ты туфли сними, ноги же гудят после смены, — сказала она совершенно обычным, мягким тоном. Тем самым тоном, на который я когда-то купилась, решив, что обрела вторую маму. — Я там чайник поставила. И суп сварила нормальный, на косточке. Проходи, мой руки.
Я бросила ключи на тумбу. Поставила сумку на пуфик.
— Зачем вы звонили мне в офис на общую линию? — мой голос прозвучал ровно.
— А кому мне звонить? — свекровь аккуратно повесила полотенце на крючок. — Ты трубку не берёшь. Максим бледный, похудел на три килограмма. У него желудок больной. Я мать, Аня. Я звоню узнать, поел ли мой ребёнок горячего.
Из ванной вышел Максим. Вытирая лицо полотенцем, он бросил быстрый взгляд на мать, потом на меня, и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как он устал от этих женских разборок. Мой муж, зарабатывающий в полтора раза меньше меня, но свято верящий в то, что его бытовой комфорт — это основа мироздания.
— Мам, ну я же просил не нагнетать, — сказал он миролюбиво. — Ань, ну правда, чего ты с порога начинаешь? Мама просто переживает.
Я прошла на кухню. Села на табурет. Столешница была идеально чистой, но я машинально взяла губку с раковины и начала протирать сухую поверхность.
Может, я действительно плохая жена? Моя зарплата — восемьдесят пять тысяч. Я свожу балансы, пропадаю на работе, приползаю домой к восьми вечера. Да, я часто заказываю готовую еду или варю полуфабрикаты из Пятёрочки. Да, Максим осунулся в последнее время. Может, нормальная женщина вставала бы в шесть утра и лепила котлеты?
— Я же не просто так позвонила, — Людмила Николаевна зашла следом и принялась расставлять глубокие тарелки. — Мы с Максиком вчера обсуждали. Он сам мне жаловался, что ты его запилила упрёками, а кормишь одной химией. Человеку есть больно, а ты даже к врачу его записать не можешь. Пришлось мне сегодня с ним в стоматологию ехать, пока ты там свои бумажки перекладывала.
Рука с губкой замерла на столе.
— В стоматологию? — я перевела взгляд на Максима, который как раз наливал себе воду из фильтра. — Какую стоматологию?
— Ну, у него нижняя коронка отошла, жевать больно, — буднично пояснила свекровь, наливая борщ. — Врач сказал, менять надо весь мост. И имплант ставить. Это дорого, конечно, но здоровье дороже.
Я смотрела на мужа. Он старательно отворачивался, делая вид, что очень увлечён процессом питья воды.
— Максим, — я произнесла это очень тихо. — Я перевела четыреста тысяч рублей со своей кредитки в прошлом феврале. Чтобы тебе сделали всю челюсть в частной клинике. Мы до сих пор отдаём этот долг с моей зарплаты. Куда делась коронка?
В кухне повисла плотная тишина. Только булькал кипяток в остывающем чайнике.
— Ну, там материал оказался хуже, чем мы думали, — муж наконец поставил стакан. — Врач сказал, что гарантия не покрывает этот случай. Ань, ну что ты сразу про деньги? Я же тебе говорил, что мне жевать больно, а ты опять эти пельмени дурацкие на ужин сварила. Я маме пожаловался, да. Потому что ты меня не слышишь.
— Мама права, — сказал муж, глядя куда-то в район плинтуса. — Ты совсем перестала обо мне заботиться. Только и знаешь, что свои кредитки считать.
Всё остановилось.
От Людмилы Николаевны резко запахло камфорой — она всегда мазала виски какой-то дешёвой мазью от давления. Этот медицинский, старческий запах смешался с густым ароматом кипящей капусты и чеснока, повиснув в воздухе тяжёлым, невыносимым облаком.
Старый холодильник у окна громко щёлкнул реле и загудел, набирая обороты. Этот мерный, дребезжащий звук вибрировал в тишине кухни, казался неестественно громким, словно мы стояли не в квартире, а в заводском цеху.
Пальцы на моей правой руке онемели. Я так сильно сжала край столешницы, что дешёвая пластиковая кромка больно врезалась в ладонь. Кожа побелела от напряжения, но я не могла разжать кисть.
На языке отчётливо проступил металлический солоноватый привкус. Я прикусила губу изнутри, сдерживая дыхание.
Максим переминался с ноги на ногу. На его серой домашней футболке, прямо на левом плече, разошёлся фабричный шов. Три миллиметра тонкой белой нитки торчали наружу, образуя крошечную петлю. Я смотрела на эту петлю не отрываясь. Мне казалось жизненно необходимым прямо сейчас взять ножницы из верхнего ящика, подойти к нему и аккуратно срезать эту нитку. Если я её срежу, всё станет нормально.
«Надо не забыть передать показания счетчиков за воду до двадцать пятого числа», — вдруг совершенно отчётливо пронеслось в голове. Мысль была прозрачной и пустой.
— Значит, ты пожаловался матери, что я плохо тебя кормлю, — произнесла я, глядя на белую нитку. — Вместо того чтобы сказать, что сломал коронку, на которую я взяла кредит.
— Аня, не перекручивай! — Максим всплеснул руками. — Я просто устал от такого отношения! Мама мне хотя бы нормальной еды приготовила!
— Кушай, сынок, пока горячее, — Людмила Николаевна пододвинула к нему тарелку, всем своим видом показывая, что она выше этих меркантильных женских истерик. — А ты, Аня, успокойся. Семья — это труд. А не только деньги считать.
Я разжала пальцы. Встала из-за стола. Не говоря ни слова, вышла из кухни и пошла по коридору.
Сзади скрипнул табурет — Максим сел обедать. Звякнула ложка о край фарфоровой тарелки. Они даже не поняли, что сейчас произошло. В их системе координат это была обычная семейная ссора, где жена должна немного попсиховать, а потом помыть посуду и осознать свою неправоту.
Я подошла к пуфику. Достала из сумки мобильный телефон. Экран ожил, мягко осветив тёмный коридор.
Открыла банковское приложение. Пароль. Главный экран. Раздел «Платежи и переводы». В самом низу висел сохранённый шаблон, настроенный три года назад: «Автокредит Макс». Каждое пятое число месяца с моего зарплатного счёта туда уходило двадцать две тысячи рублей.
Смахнуть влево. Нажать красную иконку с корзиной.
«Удалить шаблон? Платежи по данному расписанию будут прекращены».
Кнопка «Да».
Следующим действием я открыла наш общий накопительный счёт. Сумма была небольшой — откладывали на отпуск. Я выделила ровно свою половину и перевела на скрытый сберегательный счёт, к которому у Максима не было доступа.
Вечером я зашла на кухню выпить воды. Максима там не было — ушёл в комнату смотреть телевизор. Его тяжёлая керамическая кружка так и стояла на столе. С недопитым чаем, который заботливо заварила ему мать. Рядом лежала ложка со следами засохшего варенья.
Шаблон автоплатежа был удалён. Остаток денег переведён. Больше никаких оплат чужого комфорта не будет.
Щенок под лавочкой