На участке все было в порядке. Даже слишком. Кто-то подрезал кусты смородины, которые она собиралась убрать еще в прошлом октябре. У крыльца стояли два пластиковых горшка с анютиными глазками, которые Катя точно не покупала. Она потрогала землю в горшках, земля была свежая, влажная, будто поливали совсем недавно.
Соседка Валентина Сергеевна копалась в своих грядках через забор. Увидела Катю, выпрямилась, вытерла руки о фартук.
– О, Катюш, привет! А я думала, вас только к выходным ждать. Роман же говорил, что в субботу приедете.
– Вам говорил?
– Ну да, на той неделе заезжал, ключи завозил.
Катя ничего не поняла. Рома на прошлой неделе был в Москве, они вместе ужинали в среду и в пятницу, он ничего не говорил ни про какие ключи.
– Какие ключи, Валентина Сергеевна?
– Ну как какие, запасные. Для Нины. Я ей обычно отдаю, когда она приезжает, а тут Роман сказал, что у нее теперь свои есть, и мне оставил второй комплект просто на всякий случай. Хочешь, отдам тебе? Мне-то они ни к чему.
Катя стояла у забора и пыталась сложить это в голове. Нина была бывшей женой Романа. Они развелись за год до того, как Катя с ним познакомилась. У них двое детей, мальчик и девочка, Кате он показывал фотографии один раз, в самом начале, и больше не возвращался к этой теме. Говорил, что общается с Ниной только через адвоката, что она сложный человек, что дети живут с ней и видятся с ним редко, по графику, в торговом центре или в парке, на нейтральной территории.
– Валентина Сергеевна, вы про какую Нину?
– Ну про Нину, про жену его бывшую. Она же тут каждую осень с детьми живет, когда ты в командировках. Я думала, ты знаешь. Мы все думали, что ты давно все знаешь, ты разве не в курсе?
Валентина Сергеевна сказала это буднично, даже с легким удивлением, мол, чего тут такого. И именно эта будничность ударила Катю сильнее, чем если бы соседка шептала ей это через забор с вытаращенными глазами.
Катя забрала ключи, вошла в дом, села на табуретку в кухне и некоторое время просто сидела, разглядывая комнату так, будто видела ее впервые.
Все было на местах. Ее занавески, ее клеенка на столе, ее банки с вареньем на верхней полке. Но теперь она смотрела на это иначе, как следователь, который ищет не то, что есть, а то, что должно быть, но спрятано.
Она открыла шкаф в маленькой комнате, ту самую стенку, которую Роман привез с барахолки и переделал сам, гордился этим, звал ее полюбоваться. На верхней полке, на стопке старых журналов, лежала папка. Обычная картонная папка на завязках, какие бывают в школах.
Внутри были детские рисунки. Штук двенадцать или пятнадцать, Катя не считала. Дом с трубой, дерево, собака. Человек с большой головой и палками вместо рук. И на одном из рисунков, внизу, крупными кривыми буквами: «Спасибо за наши выходные, папа». Рядом два сердечка и что-то похожее на солнце.
Катя держала этот рисунок и чувствовала, как у нее немеют пальцы. Она пыталась представить: вот здесь, на этом полу, ребенок лежал на животе и рисовал. Может быть, вон у того окна, где свет лучше. А Нина в это время варила им что-нибудь на этой плите, из этих ее кастрюль, и мыла посуду этой губкой, и вешала полотенца на этот крючок.
Она аккуратно сложила рисунки обратно в папку, завязала тесемки, положила на место и закрыла шкаф.
Потом вышла на крыльцо, села на ступеньку и позвонила мужу.
– Ром, я на даче.
– Я же просил подождать до субботы.
– Да, я помню. Скажи мне, здесь была твоя Нина?
Он не ответил сразу. Была пауза, секунды три или четыре, но Кате они показались длинными, потому что за эти секунды она услышала, как он вдохнул, и по этому вдоху поняла, что он сейчас будет врать… Они оба знали, что разговор уже пошел не туда, откуда можно было просто отмотать назад.
– Кать, ты о чем?
– Я о Нине. О твоей бывшей жене. Которая живет на нашей даче каждую осень с вашими детьми. Соседка отдала мне ключи, Рома. Запасной комплект, который ты ей оставил для нее.
– Подожди, это не то, что ты думаешь!
– А что я думаю?
– Катя, послушай, я могу все объяснить!
– Приезжай и объясни.
***
Он приехал через три часа. Катя за это время успела обойти весь дом заново, медленно, комнату за комнатой. В ванной она нашла детский шампунь за бойлером со смешным жирафом на этикетке. В кладовке, за ведрами, стояли резиновые сапоги, маленькие, с божьими коровками, размер, наверное, двадцать восьмой или двадцать девятый. На веранде, под подушками старого дивана, она нашла заколку-бабочку, розовую, дешевую, из тех, что продают в переходах.
Каждая такая находка была как отдельный укол, не сильный, но точный, и к приезду Романа Катя чувствовала себя так, будто ее нашпиговали этими уколами, как подушечку для иголок.
Рома вошел, снял обувь, прошел на кухню и молча сел напротив нее. Катя положила на стол папку с рисунками, заколку, шампунь и сапожки. Выложила все это в ряд, ровно, как экспонаты.
– Говори. Только без вранья.
– Кать, это не то, что ты думаешь. У нас с Ниной ничего нет. Я просто не хотел тебя расстраивать.
– Чем расстраивать, Рома? Тем, что ты пускаешь бывшую жену с детьми жить в наш дом? Или тем, что вся улица знает, а я нет?
– Ну слушай, ну ей некуда было деваться осенью. У ее матери ремонт, квартира однушка, двое детей, они же там с ума сходят. Я подумал, дача все равно пустая стоит, ты в командировках.
– И ты не мог мне сказать?
– Ты бы не поняла и был бы скандал!
– Откуда ты знаешь?
– Катя, ну какая женщина это поймет? Я же хотел как лучше. Детям нужен воздух, пространство, я что, должен был им отказать?
Он говорил это таким тоном, каким объясняют очевидные вещи ребенку, который капризничает. И Катя вдруг подумала, что она слышит этот тон не первый раз. Когда она спрашивала про алименты, он говорил таким же голосом. Когда она предлагала познакомиться с его детьми, он отвечал таким же голосом: не сейчас, им рано, пусть привыкнут к мысли, я все контролирую, доверься мне.
И она доверялась, каждый раз, потому что он произносил это так уверенно, что сомневаться казалось мелочным.
– Ром, ты мне пять лет говорил, что общаешься с Ниной только через адвоката.
– Ну а что я должен был сказать? Что мы нормально общаемся? Ты бы начала ревновать, додумывать.
– Я бы начала ревновать, если бы ты мне сказал правду, а вот то, что ты мне пять лет врал, это, по-твоему, лучше?
– Я не врал. Я просто не все рассказывал…
Катя посмотрела на него и поняла, что он в это искренне верит. Для него разница между враньем и умолчанием была настоящей, принципиальной, и эта его уверенность была хуже самой лжи, потому что означала, что он не собирается ничего менять… и даже не понимает, что тут нужно менять.
– А рисунки? Спасибо за наши выходные, папа? Ты же говорил, что видишься с ними раз в месяц, в парке, два часа, это тоже было вранье?
– Ну иногда бывало чаще.
– Иногда?
– Ладно, чаще. Но это же мои дети, Катя! Я что, не имею права проводить с ними время?
– Имеешь. Но не за моей спиной, в моем доме, с бывшей женой, про которую ты мне врал пять лет!
Голос у нее сорвался на последнем слове, и она разозлилась на себя за это, потому что не хотела кричать, хотела оставаться спокойной, но спокойствие все время ускользало, как мокрое мыло из рук.
Роман потер лицо руками. Посидел так секунд десять, потом выпрямился и посмотрел на нее с выражением, которое Катя видела у него, когда он разговаривал со страховым агентом или с сантехником, таким терпеливым, деловым, мол, давайте решать вопрос по существу.
– Катя, давай без истерик. Ничего такого не произошло. Я тебе не изменял. Я просто помогал своим детям.
– А мне ты помогал, когда врал?
– Я тебя защищал от лишних переживаний!
– Меня не надо защищать от правды, Рома. Меня надо защищать от вранья! Ты знаешь, что я больше всего на свете ненавижу, когда мне врут и держат за дуру!
Он не ответил. Встал, включил чайник, достал две чашки. Катя смотрела, как он это делает, и думала, что вот этими же руками он доставал чашки для Нины, и ставил чайник для Нины, и, может быть, они сидели вот так же, за этим столом, вечером, когда дети уже спали на втором этаже, и разговаривали о чем-то, и Нина чувствовала себя здесь как дома, потому что для нее это и был дом.
А для Кати?
Она вдруг вспомнила, как в прошлом ноябре вернулась из командировки и приехала на дачу забрать закатки. Было холодно, и тогда она удивилась, что батареи теплые, хотя муж говорил, что отключил отопление в октябре. Она тогда спросила его, и он объяснил, что заезжал проверить трубы, включал для профилактики. И она поверила… Ну конечно поверила, зачем мужу врать про трубы.
А теперь получалось, что трубы были теплые, потому что в этом доме жили люди. Конкретные, живые люди: женщина и двое детей, которые рисовали картинки и оставляли резиновые сапожки в кладовке.
Роман поставил перед ней чашку с чаем. Катя не притронулась.
– Рома, я хочу задать тебе один вопрос, и ты хорошо подумай, прежде чем отвечать.
– Давай.
– Нина знала, что ты мне не говоришь?
Он помолчал.
– Знала.
– И ее это устраивало?
– Катя, это другое!
– Нет, это то же самое. Вы с ней вдвоем решили, что я не должна знать. Вы вместе это решили? Не ты один? Вы?
– Да пойми ты, я просто не хотел, чтобы ты себя накручивала!
– Вся улица знала, Ром. Валентина Сергеевна мне сегодня сказала: мы думали, ты давно все знаешь! Понимаешь? Соседи, все эти бабки с грядками, продавщица в магазине у станции, все они знали, что в моем доме осенью живет твоя бывшая, и все они думали, что я в курсе и что мне норм. А я стояла у забора как дура и не могла понять, про какие ключи мне говорят.
Голос у нее дрожал, и она замолчала, потому что если бы продолжила, заплакала бы, а плакать перед ним сейчас совсем не хотелось.
Рома сидел напротив и молчал. За окном стемнело, на участке Валентины Сергеевны лаяла собака.
– Рома, мне вот что интересно. Когда ты покупал эту дачу, ты кому ее покупал?
– Нам.
– Нам с тобой?
– Конечно.
– А почему тогда у Нины свой комплект ключей, а у меня до сегодняшнего дня не было даже запасного?
Он не нашел, что ответить…
Катя встала, прошла в прихожую, взяла со стола оба комплекта ключей, свой и тот, что отдала Валентина Сергеевна. Вернулась на кухню и положила их перед Романом.
– Скажи мне честно. Это вообще когда-нибудь был наш дом или я все это время приезжала в гости?
Муж смотрел на ключи, на нее, потом снова на ключи. Молчал. И в этом молчании Катя услышала больше, чем за пять лет его объяснений, обещаний и ровного, уверенного голоса, которым он говорил ей: доверься мне, я все контролирую.
Она собрала вещи за двадцать минут. Немного, собственно: косметичка, кофта, сменная обувь, книжка, которую читала на террасе летом. Банки с консервацией оставила. Подумала и оставила.
На крыльце остановилась, посмотрела на горшки с анютиными глазками. Они были красивые, ровно посаженные, кто-то явно старался. Нина, наверное. Или ее дочка, та, что рисовала сердечки и солнце.
Она села в машину и выехала на дорогу. Было уже темно, фары выхватывали из темноты знакомые повороты, заборы, сосны, чей-то синий почтовый ящик, который каждое лето наклонялся все сильнее. Она ехала и думала не про измену, не про Нину, не про рисунки. Она думала про те теплые батареи в ноябре. Про то, как она стояла тогда в куртке посреди кухни, трогала радиатор и радовалась, что дом теплый. Думала, как хорошо, что Рома заботится, проверяет, ему не все равно. А дом был теплый для других людей… И от этого внутри у нее все сжималось.
За спиной оставался поселок, где каждый знал про ее жизнь больше, чем она сама.
Развод оформили к сентябрю. Без скандалов, без суда по имуществу, по крайней мере пока. Катя сама предложила все решить мирно, и Роман согласился с таким облегчением, что ей стало противно… Он не стал ее ни возвращать, ни отговаривать. Просто согласился и все.
Она сняла квартиру ближе к работе, маленькую однушку с низкими потолками и видом на парковку. Первый вечер там сидела на полу, потому что мебель еще не привезли, пила чай из пластикового стаканчика и думала, как все это случилось в ее жизни. Неи, даже не дача и не бывшая семья… а то, как Роман от нее отказался, просто и легко, словно не было этих пяти лет…
***
Спустя две недели ей позвонила незнакомая женщина.
– Катя, здравствуйте. Меня зовут Нина, я бывшая жена Романа. Можно с вами поговорить?
– Говорите.
– Я хочу, чтобы вы знали правду: это была его идея. Все, с самого начала. Он сам предложил дачу, сам привез ключи, сам сказал, что вы не против. Я думала, вы знаете и не возражаете. Когда узнала, что он вам не говорил, было уже поздно, дети привязались к этому месту, а Рома сказал, что если я начну качать лодку, он перестанет помогать вообще.
– И вы молчали?
– Молчала.
– Четыре года.
– Четыре осени. Да.
Катя слушала ее голос: ровный, усталый, без попытки понравиться, без надрыва. Голос женщины, которая давно перестала оправдываться и просто излагает факты.
– Зачем вы мне звоните, Нина?
– Потому что Рома сейчас рассказывает всем, что вы ушли из-за ревности к его детям. Что вы не приняли его прошлое, что он хотел как лучше, а вы не поняли. Это несправедливо.
Катя засмеялась, коротко и зло.
– Классика.
– Да. Поэтому я подумала, что вы должны знать его версию, чтобы не удивляться, когда начнут звонить общие знакомые.
– Спасибо, что предупредили.
– Катя, мне жаль, что так вышло. Я не хотела…
– Мне тоже.
Она положила трубку и несколько минут сидела неподвижно, держа телефон на коленях.
Храбрец поневоле