Брелок Кате подарила бабушка на восемнадцатилетие. Маленький латунный домик с трубой и окошком. Бабушка тогда сказала:
— Это для ключей от твоей квартиры. Своей. Запомни, Катюша: своё жильё — это главное. Всё остальное потом.
Шестнадцать лет на брелоке висели чужие ключи. Сначала от общежития. Потом от комнаты, которую Катя снимала с подругой. Потом от однушек, которые она снимала уже сама. Последние пять лет — от однушки в Брагине, с хозяйским ковром на стене и холодильником, который гудел по ночам, как трансформатор.
Копить на квартиру Катя начала в двадцать четыре, когда устроилась специалистом по закупкам на мебельную фабрику. Каждый месяц откладывала треть зарплаты. Потом, когда стала получать больше, — половину. Она завела отдельный вклад и не трогала его, даже когда очень хотелось.
С Алексеем она познакомилась в двадцать восемь. Он работал монтажником пластиковых окон, был добродушный, высокий, весело рассказывал, как однажды ставил окно на двенадцатом этаже без страховки. Через год они поженились. Алексей переехал к ней в съёмную однушку.
— Катя, мы с тобой быстро на квартиру накопим, — говорил он. — Я тоже буду откладывать. У меня летом знаешь какие заработки? Сезон же.
Летом заработки у Алексея действительно были хорошие. Только до общего вклада они почему-то не доходили.
— Я маме отдаю, — объяснил он в первую же осень. — Она для нас откладывает. Ты не думай, у неё надёжнее. Я же сам транжира, всё спущу. А мама — кремень. Накопит, а потом нам на квартиру отдаст. Сразу большой суммой.
Полина Андреевна подтвердила это при первом же визите.
— Катенька, ты не переживай. Лёшины деньги у меня как в банке. Каждую копеечку для вас берегу. Вот соберёте на квартиру, я вам всё и верну. Ещё и спасибо скажете, что не потратили.
Катя поверила. Свекровь говорила уверенно, по-хозяйски, и смотрела прямо в глаза. Да и Алексей казался искренним. Зачем бы ему врать?
Так прошло пять лет брака, а всего копить Катя начала десять лет назад.
Они жили в съёмной однушке. Катя не ездила в отпуск. Когда подруга Таня выходила замуж в Сочи и звала всех на три дня к морю, Катя отказалась: билеты, гостиница, платье. Свой тридцатый день рождения отметила дома, с тортом из магазина и тремя подругами. Новый год встречали вдвоём, с оливье и мандаринами. Одежду она покупала раз в сезон, на распродажах, и старалась, чтобы хватило надолго.
Алексей при этом регулярно покупал подарки. На юбилей матери подарил массажное кресло за восемьдесят тысяч. Сестре Ксении на день рождения — новый телефон. Ещё через год оплатил Ксении половину банкета на свадьбе.
— Это же мама, — говорил он. — Это же сестра. Это святое.
Катя молчала. Считала себя не вправе вмешиваться: деньги были его.
А этой весной бабушки не стало.
Она жила в Рыбинске, в однокомнатной квартире на Волжской набережной, и Катя каждый месяц ездила к ней на автобусе. Привозила продукты, мыла окна, слушала бабушкины рассказы про молодость. Бабушка давно составила завещание. Однушку она оставила внучке.
В последний Катин приезд, зимой, бабушка вдруг взяла её за руку.
— Катюша. Ты вот что. Когда меня не будет, квартиру мою продай. Не держись за неё, тут одни старые стены. Продай и купи себе своё. Наконец-то своё. Слышишь?
— Ба, ну что ты такое говоришь.
— Я правду говорю. И ещё. Деньги эти никому не отдавай. Ни мужу, ни его родне. Я жизнь прожила, я знаю. Как только у тебя появятся деньги, сразу найдутся люди, которым нужнее. Ты им не верь.
Катя тогда отшутилась. Сказала, что Лёшина родня не такая. Бабушка только покачала головой.
Через полгода Катя вступила в наследство и продала бабушкину квартиру. Это было тяжело. Она долго стояла в пустой комнате, где пахло бабушкиными духами и старыми книгами. Потом закрыла дверь и отдала ключи покупателям.
На её счёт пришло два миллиона шестьсот тысяч.
Вместе с её собственными накоплениями, которые она откладывала десять лет, получалось около пяти миллионов ста тысяч. Этого хватало на двушку в Ярославле. Без ипотеки. Без долгов. Свою.
Вечером Катя сидела на кухне съёмной однушки, смотрела на выписку и плакала. По бабушке она скучала каждый день. Но сейчас она плакала от облегчения. Десять лет она во всём себе отказывала. И вот это закончилось.
Двушку она нашла за две недели. Кирпичный дом на Тутаева, в Заволжском районе, в пятнадцати минутах пешком от фабрики. Пятьдесят два метра, большая кухня, окна во двор, где росли старые липы. Стоила она четыре миллиона семьсот. Ещё четыреста тысяч оставалось на ремонт и мебель.
Катя договорилась с продавцом о задатке. Продавец, пожилая женщина, согласилась подождать с его внесением две недели, пока Катя решит вопросы с разъездом. Вечером радостно рассказала мужу.
Алексей почему-то не обрадовался. Помолчал, почесал затылок.
— Катя. Слушай. А давай не будем торопиться? Ну хоть месяц. Подождём.
— Зачем? Квартира отличная. Её могут забрать.
— Ну… Я хочу с мамой посоветоваться. Она в квартирах хорошо разбирается. Мало ли что. Вдруг там проблемы какие. Она посмотрит, подскажет.
Катя удивилась. Но спорить не стала. Месяц — это немного.
Всю следующую неделю Алексей вёл себя необычно. Был ласковым, сам помыл посуду, купил ей шоколадку. А в среду вечером вдруг спросил:
— Катя, а сколько у тебя точно сейчас на счетах? Ну, до рубля.
— Зачем тебе?
— Ну, чтобы маме сказать. Она посмотрит, нормальная ли цена за двушку, хватит ли на ремонт. Она в этом понимает.
Катя открыла приложение и показала ему. Алексей взял телефон и сфотографировал экран своим.
— Это зачем?
— Да чтоб не забыть. Цифры же длинные.
Тогда это показалось ей почти трогательным: муж наконец всерьёз заинтересовался их будущей квартирой.
Через неделю Полина Андреевна приехала сама. Без звонка, в субботу утром, с пирогом с капустой.
Сначала говорили о погоде. Потом о бабушке: свекровь сочувственно кивала, вздыхала, вспоминала свою мать. Потом как-то незаметно перешла к деньгам.
— Катенька, а сколько тебе в итоге досталось? За бабушкину-то?
— Два шестьсот.
— Ох ты. Хорошо. А у тебя своих ещё сколько было?
— Около двух с половиной.
— Ага, — свекровь что-то быстро прикинула в уме. — А квартира, которую ты присмотрела, сколько стоит?
— Четыре семьсот.
— Так. Значит, свободными у тебя ещё остаётся… Ну, немало остаётся.
— Четыреста тысяч. На ремонт.
— Четыреста, — повторила Полина Андреевна задумчиво. — Ну, это если двушку брать.
Катя насторожилась.
— А что не так с двушкой?
Свекровь отложила вилку. Вытерла губы салфеткой. Посмотрела на сына, который сидел рядом и старательно ковырял пирог.
— Катенька, тут вот какое дело. Ты же знаешь, у Ксюши беда. Развелась она. Муж её, этот бездельник, квартиру съёмную бросил, Ксюша ко мне вернулась. И вот мы теперь вдвоём в двушке. Ну а что? Взрослые женщины, каждая со своим характером. Ругаемся каждый день. То она волосы в раковине оставит, то я её крем не туда поставлю. Она ночью музыку слушает, я в шесть встаю. Это же невозможно, Катя. Я с ума схожу.
— Понимаю. Это тяжело.
— Вот. И я подумала. Ты же у нас теперь при деньгах. Давай ты Ксюше студию купишь. Небольшую, в Дзержинском районе, там недорого. Три миллиона с небольшим. А свою квартиру ты попозже купишь. Через несколько лет. Вы с Лёшей ещё молодые, поживёте пока на съёмной, ничего страшного. А Ксюше сейчас тяжелее.
Катя медленно поставила чашку на стол. Ей показалось, что она ослышалась.
— Простите, Полина Андреевна. Вы хотите, чтобы я купила квартиру Ксении? На свои деньги?
— Ну, на семейные, — поправила свекровь. — Мы же одна семья.
Катя повернулась к мужу.
— Лёша. Ты это слышишь?
Алексей наконец оторвался от пирога.
— Катя. Ну а что? Мама дело говорит. Это разумно. Ксюхе сейчас реально хуже всех. Она одна, после развода, ей жить негде. А мы с тобой вдвоём, у нас всё нормально. Поживём ещё пару лет на съёмной, накопим. Справедливо же.
— Справедливо?
— Ну да.
Катя смотрела на мужа и не узнавала его.
— Лёша. Я десять лет копила на эту квартиру. Десять лет. Я не ездила в отпуск. Я на Танину свадьбу в Сочи не поехала. Я свой тридцатник дома с магазинным тортом отмечала. Я в одном пуховике хожу четвёртую зиму. И ты сейчас говоришь мне, что справедливо отдать всё это твоей сестре?
— Ну Ксюхе сейчас значительно труднее, — упрямо повторил Алексей. — У неё вообще ничего нет.
— Катенька, — вмешалась свекровь мягким, но твёрдым голосом. — Ну что ты так. Ты же замужем за Лёшей. Значит, ты часть нашей семьи. А в семье принято поддерживать родственников. Это твоя обязанность. Ты же не чужая.
— А почему Ксения сама не копит?
— В каком смысле?
— В прямом. Ксении двадцать девять лет. Она работает, у неё своя клиентура. Брови, ресницы. Она зарабатывает не меньше меня. Почему она сама не может копить на квартиру? Как я копила. Десять лет.
Полина Андреевна покраснела.
— Так. Это уже унизительно. Прекрати немедленно эти расспросы. Ты что, будешь мою дочь отчитывать, как она живёт и что зарабатывает? Не твоё это дело! У тебя наследство, деньги есть. Значит, ты должна помочь семье. Вот и всё.
— А где буду жить я? — тихо спросила Катя. — Я и ваш сын? У нас тоже нет жилья. Мы пять лет на съёмной.
— Ой, ну что ты, — отмахнулась свекровь. — Лёша у меня мужчина, работящий. Он тебя прекрасно обеспечит. Накопите. Но сначала надо Ксюшин квартирный вопрос решить. Это срочно. Вот у нас и вариант уже есть.
Она полезла в сумку и достала сложенный вчетверо лист. Распечатку объявления. Студия, двадцать четыре метра, улица Блюхера, три миллиона двести. Внизу ручкой было приписано: «Хозяйка уступит 100 т.р. Звонить до 15-го».
— Мы её уже посмотрели, — с гордостью сказала Полина Андреевна. — В прошлую субботу. С Ксюшей и с Лёшей. Хорошая студия, светлая, балкон даже есть. Ксюше очень понравилась.
Катя посмотрела на мужа. В прошлую субботу Алексей сказал ей, что едет на объект, на дачу к клиенту, ставить окна. Вернулся поздно, уставший, сразу лёг спать.
— В прошлую субботу? — переспросила она.
Алексей покраснел и отвёл глаза.
И тогда Катя наконец всё поняла.
Он не просто так просил подождать месяц. Не для того, чтобы мама посмотрела документы на двушку. Он заранее рассказал матери про её наследство. Переслал ей фотографию экрана с её счетами: вот зачем ему понадобились «длинные цифры». А свекровь сейчас расспрашивала её про суммы просто для вида. Они втроём, без неё, всё обсудили. Съездили посмотреть студию. Договорились с хозяйкой о скидке. Распределили её деньги. А ей оставалось только согласиться.
Свекровь тем временем продолжала, разглаживая распечатку на столе:
— Так что ты, Катенька, звони этой своей продавщице, отказывайся от двушки. А в понедельник съездим в агентство, оформим студию на Ксюшу. Лёша уже и с риелтором договорился.
Катя медленно встала из-за стола.
— Полина Андреевна. А губа у вас не треснет от таких запросов?!
Свекровь замерла с распечаткой в руке. Лицо у неё побледнело. Пять лет она знала невестку тихой, вежливой и уступчивой. Катя никогда не повышала на неё голос. Никогда не спорила. Даже когда свекровь критиковала её борщ или её причёску.
— Что? Что ты сказала?
— Я спросила, не треснет ли у вас губа. Вы хотите, чтобы я на бабушкины деньги и на свои десятилетние накопления купила квартиру вашей дочери. Взрослой, работающей, здоровой женщине. А сама поселилась бы на съёмной ещё на несколько лет. И вы ещё обижаетесь, что я спрашиваю, почему она сама не копит.
— Катя! — Алексей вскочил. — Ты что себе позволяешь? Ты как с мамой разговариваешь? Немедленно извинись!
— Не буду.
— Извинись, я сказал!
— Не буду, Лёша. Мне не за что извиняться. Я защищаю свои деньги. Бабушкины деньги. И свою квартиру, на которую десять лет копила.
— Да ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? — Алексей покраснел до ушей. — Ты рушишь всю семью! Ты отношения рушишь! Мама к тебе как к родной, а ты её так оскорбляешь! Из-за денег!
— Это ваша семья решила, что мои деньги общие. Я так не решала.
Полина Андреевна поднялась. Собрала распечатку. Аккуратно сложила её обратно в сумку. Губы у неё дрожали.
— Ну, всё, — сказала она ледяным голосом. — Всё понятно. Я таких невесток в своём доме больше никогда не приму. Ноги твоей у меня не будет. Лёша, ты слышишь? Твоя жена меня оскорбила.
Катя повернулась к ней.
— Подождите, Полина Андреевна. Пока вы не ушли. Ответьте мне, пожалуйста, на один вопрос. Где деньги, которые Лёша вам отдавал все эти пять лет?
Свекровь остановилась в дверях кухни.
— Какие деньги?
— Те, которые вы для нас копили. «Как в банке». «Каждую копеечку». Вы сами мне это говорили. Лёша отдавал вам большую часть зарплаты. Пять лет. По моим подсчётам, это больше миллиона. Вы обещали вернуть их нам на квартиру. Вот квартира. Верните. Тогда, может, и про Ксению поговорим.
На кухне повисла тишина. Свекровь посмотрела на сына. Сын смотрел в пол.
— Лёша, — сказала Катя. — Где деньги?
Алексей долго молчал. Потом выдавил:
— Катя… Ну их нет.
— Как нет?
— Ну так. Нет. Мама их потратила. Давно уже.
— На что?
— Ну… На Ксюхину свадьбу. Там банкет был, платье, фотограф. Ты же помнишь, какая свадьба была. Потом Ксюхе машину помогали брать. Потом маме зубы делали, импланты. Потом кресло это массажное… Ну и так, по мелочи. На жизнь.
— А то, что я тебе говорила про отпуск, про Таню, про пуховик, — ты всё это время знал, что денег нет?
Алексей не ответил. Это и было ответом.
— Полина Андреевна, — Катя посмотрела на свекровь. — Вы собираетесь их возвращать?
— А с какой стати я должна перед тобой отчитываться? — свекровь вскинула подбородок. — Это деньги моего сына. Он мне их давал добровольно. Сын обязан матери помогать. А ты тут вообще ни при чём. И не надо на меня так смотреть. Никто тебе ничего возвращать не будет.
Она развернулась и вышла. Через минуту хлопнула входная дверь.
На столе завибрировал телефон Алексея. Он лежал экраном вверх, и Катя увидела сообщение от Ксении: «Ну что, она согласилась? Хозяйке до 15-го звонить, не забудь!» И три смайлика с ключами.
Алексей быстро перевернул телефон.
Катя осталась стоять посреди кухни.
Перед глазами вдруг промелькнули все эти годы. Танина свадьба в Сочи, которую она смотрела по видео в телефоне, сидя на этой самой кухне. Тридцатый день рождения с магазинным тортом. Отпуска, которые она проводила дома, разбирая шкафы. Новогодние праздники без поездок. Пуховик с зашитым карманом. Подарки, которые она не покупала себе, чтобы положить лишнюю тысячу на вклад.
А в это время её муж каждый месяц отвозил свою зарплату матери. И мать на эти деньги ставила импланты, покупала массажное кресло и оплачивала дочери свадебный банкет. Пока она, Катя, экономила, муж обеспечивал комфорт своей матери и сестре. Пять лет. И всё это время ей говорили: «Не переживай, мама копит для вас».
А теперь они пришли за последним. За бабушкиной квартирой. За тем единственным, что у неё осталось своего.
— Лёша, — сказала она. — Я подаю на развод.
Алексей поднял голову.
— Чего?
— Я подаю на развод. Завтра.
— Из-за студии? Ты серьёзно? Да не хочешь — не покупай! Я маме скажу, что не получится!
— Дело в пяти годах, Лёша. Ты мне врал всё это время. Ты знал, что денег нет, и молчал. Ты рассказал маме про бабушкино наследство раньше, чем я успела привыкнуть к мысли, что бабушки больше нет. Ты съездил смотреть студию для сестры на мои деньги, а мне сказал, что работаешь. Ты сейчас потребовал, чтобы я извинилась. Мне хватит.
Он стоял, глядя на неё. Потом лицо его вдруг стало злым.
— Ну и подавай. Только учти. Твои накопления — общие. Ты их в браке собирала. Я юриста найду. Половину отсужу. И квартиру твою потом тоже, если купишь, пополам делить будем.
Катя ничего не ответила. Она пошла в комнату, достала с антресоли его рюкзак и положила на кровать.
Вечером Алексей уехал к матери.
Катя позвонила Тане. Подруга выслушала всё, ни разу не перебив. Потом долго молчала.
— Катя. Я тебе это пять лет пыталась сказать. Помнишь, на моей свадьбе все спрашивали, где ты? А твой Лёша в это время маме кресло за восемьдесят тысяч дарил. Я тогда ещё подумала: странно у вас копят.
— Почему ты мне не сказала?
— Говорила. Ты отвечала: «Мама для нас откладывает». Я и отстала. Катя, ты только не вздумай сейчас передумать. Слышишь? Бабушкины деньги — это бабушкины деньги.
— Не передумаю.
— Хочешь, я завтра приеду? С тортом. С нормальным, не магазинным.
Катя засмеялась сквозь слёзы. Таня приехала на следующий вечер, с тортом из кондитерской на Свободы, и они до полуночи сидели на кухне, считали, сколько надо на ремонт, и выбирали в интернете обои для будущей спальни.
На следующий день, в обеденный перерыв, Катя пошла к юристу. Молодая женщина в очках внимательно выслушала её и попросила выписки.
— Смотрите. Деньги от продажи бабушкиной квартиры — только ваши. Квартира получена по наследству и является вашим личным имуществом, а вырученные средства сохраняют личный характер, поскольку вы можете подтвердить их происхождение банковскими документами. Деньги, которые вы накопили до брака, — тоже ваши, у вас есть выписка с вклада на дату свадьбы. А вот то, что вы накопили за пять лет брака из зарплаты, это общее имущество. Тут муж формально может претендовать на половину.
Катя кивнула. Она этого боялась.
— Но, — продолжила юрист, — у вас есть встречный аргумент. Он пять лет отдавал свою зарплату матери, а это тоже общие деньги. На импланты, на банкет сестры, на кресло. Не на нужды семьи. Если он пойдёт в суд делить ваши накопления, вы вправе поставить вопрос об учёте общих средств, потраченных им вопреки интересам семьи. Гарантий я не дам, результат зависит от доказательств, но шансы неплохие. Лучше всего договориться. Нотариальное соглашение о разделе: ваши накопления остаются вам, вы не требуете с него компенсации за деньги, отданные матери. И покупайте квартиру после этого. Тогда к ней никаких вопросов не будет.
Через два дня Алексей позвонил сам. Сначала угрожал.
— Я тебе ещё покажу, Катя. Ты думаешь, ты умная? Я тоже юриста нашёл. Он сказал, что половина накоплений моя. Ты мне должна миллион, поняла?
— Хорошо, Лёша. Подавай в суд. Я подам встречный. На миллион двести, которые ты за пять лет отвёз маме. С выписками. Пусть суд посмотрит, на что ушли эти деньги. Импланты, банкет Ксюши, массажное кресло. Мама твоя будет свидетельницей, ей понравится.
Он замолчал. Надолго.
— Ты маму в суд потащишь?
— Не я. Ты. Если пойдёшь делить мои деньги.
Через неделю он сменил тактику. Приехал вечером с цветами, стоял на пороге, мялся.
— Катя. Ну давай всё забудем. Ну я был не прав. Ну мама надавила, Ксюха ныла. Я дурак. Дай мне второй шанс. Я больше никогда, честно. Мы купим твою двушку. Я буду всю зарплату в семью приносить. Всю, до копейки. Маме ни рубля.
— Лёша. А деньги, которые ты маме отдавал, она вернёт?
Он опустил глаза.
— Ну… Катя. Ну ты же знаешь, у неё их нет. Она их потратила.
— А ты их вернёшь? Хоть часть? Хоть по десять тысяч в месяц?
— Ну это же мама. Это я ей помогал. С какой стати я теперь должен… Нет. Это неправильно. Это мои деньги были, и я их маме подарил. Что подарено, то подарено.
Катя кивнула.
— Тогда второго шанса не будет. Ты сейчас сам всё сказал.
Она закрыла дверь.
На следующий день позвонила Ксения. Катя долго смотрела на её имя на экране, прежде чем ответить.
— Катя, привет. Слушай, я хотела сказать… Я вообще-то ничего не просила. Это мама всё придумала. Она сказала, что ты сама предложила, что у тебя деньги лишние. Я думала, ты в курсе.
— А студию ты смотреть ездила тоже потому, что думала, что я в курсе?
Ксения помолчала.
— Ну… Если честно, я бы не отказалась, если бы ты купила. Кто ж откажется. Но ты на меня не обижайся, ладно? Мне правда с мамой жить невозможно. Она меня пилит каждый день.
— Ксюша, я на тебя не обижаюсь. Но квартиру тебе покупать я не буду. Копи сама. Как я копила.
— Да я знаю, — вздохнула Ксения. — Мама теперь ещё и Лёху поселила. Нас трое в двушке. Он на раскладушке в коридоре спит. Это вообще ад.
После этого разговора Катя впервые за неделю засмеялась.
Ещё через пару дней позвонила Полина Андреевна. Голос у неё был уже не ледяной, а почти заискивающий.
— Катенька. Ну погорячились мы все. Ну бывает. Давай по-хорошему. Не хочешь студию, не надо. Но хоть на первоначальный взнос Ксюше дай. Тысяч триста. Ей ипотеку тогда одобрят. Это же для тебя немного. Ну что тебе стоит?
— Нет, Полина Андреевна.
— Ну хоть двести!
— Нет. Верните сначала то, что Лёша вам отдавал. Тогда Ксюше и на взнос хватит. Всего доброго.
Свекровь ещё что-то говорила, когда Катя нажала отбой.
Соглашение о разделе Алексей подписал через десять дней. Видимо, ни ему, ни Полине Андреевне не хотелось, чтобы в суде вслух перечисляли, куда ушли его зарплаты.
У нотариуса он сидел мрачный и долго читал каждый пункт, шевеля губами. Нотариус, полная спокойная женщина, дважды переспросила, понимает ли он, что отказывается от претензий на накопления супруги.
— Понимаю, — буркнул Алексей. — Она тоже отказывается. Про мамины деньги.
— Совершенно верно. Это взаимное соглашение.
— Ну и вот.
Он расписался, отодвинул ручку и наконец посмотрел на Катю.
— Довольна?
— Нет, Лёша. Мне грустно. Но я спокойна.
— А мне, думаешь, не грустно? Пять лет коту под хвост.
— Пять лет — это ты маме отвозил. Я тут ни при чём.
На заявление о разводе в ЗАГСе он согласился сразу после подписания соглашения.
В конце ноября Алексей приехал за оставшимися вещами. Зимней курткой, инструментами, коробкой с какими-то проводами. Катя к тому времени уже паковала свои вещи в коробки, и однушка стояла наполовину пустая.
Алексей постоял в дверях, глядя на коробки с надписями «Кухня» и «Книги».
— Значит, всё-таки покупаешь.
— Покупаю.
— На Тутаева?
— На Тутаева.
Он помолчал.
— Мама говорит, ты нас всех обокрала. Что если б не ты, Ксюха уже в студии жила бы.
— А ты как думаешь?
Алексей пожал плечами, взял коробку с проводами и ушёл, ничего не ответив. Катя так и не узнала, что он думает. Может быть, он и сам не знал.
Продавец двушки на Тутаева, к счастью, пошла навстречу: Катя честно позвонила ей, объяснила ситуацию, и та согласилась подождать с задатком ещё немного. После подписания нотариального соглашения Катя внесла задаток, а через месяц после того субботнего разговора подписала договор купли-продажи. Квартира была оформлена на неё одну. Все деньги на покупку пришли с её счетов: бабушкины и её собственные, статус которых документально подтверждён соглашением.
Когда менеджер в банке положила перед ней последний документ и показала, где расписаться, Катя на секунду замерла с ручкой в руке. Вспомнила бабушкину кухню на Волжской набережной, её сухую тёплую ладонь, её голос: «Как только у тебя появятся деньги, сразу найдутся люди, которым нужнее». Бабушка оказалась права. Нашлись. Даже быстрее, чем можно было подумать.
Катя расписалась.
Развод оформили в ЗАГСе в середине декабря.
Алексей остался жить с матерью и сестрой. В двушке на Пятёрке, на раскладушке в коридоре. Общие знакомые рассказывали, что Полина Андреевна теперь ругается уже с двумя. С Ксенией из-за волос в раковине. С сыном из-за того, что он поздно приходит и громко ест. Студию на Блюхера купил кто-то другой.
Ксения, говорили, начала копить. Сама.
Перед Новым годом Катя получила ключи от двушки. Два ключа на простом железном кольце, от верхнего и нижнего замка, и магнитный от подъезда.
Вечером она пришла в пустую квартиру. Включила свет. Прошла по комнатам, где ещё пахло чужими обоями и старым паркетом. Постояла у окна на кухне. Во дворе под фонарём стояли старые липы, засыпанные снегом.
Потом достала из кармана латунный домик с трубой и окошком. Сняла с него ключи от съёмной однушки в Брагине и положила их на подоконник. Хозяйке надо будет вернуть в выходные.
И повесила на бабушкин брелок свои.
— Приехал на три дня и остался — и ни спасибо, ни извинений