– Отдай платье Эльвире. Тебе и блузка сойдёт.
Виктор сказал это не глядя, стоя в дверях спальни с кружкой в одной руке и телефоном в другой. Я в это время держала на вытянутых руках чехол с платьем: хотела ещё раз рассмотреть его при дневном свете.
Платье висело на дверце шкафа вторую неделю. Изумрудное, из плотного трикотажа, с воротом лодочкой и рукавом до запястья, длиной до середины икры. Такое, в котором плечи разворачиваются сами. Я купила его в четверг, отработав девять суббот подряд на складе: по субботам у нас инвентаризация, платят сверху, и я выходила на каждую. Тридцать одна тысяча. Ценник срезала дома ножницами для ниток и убрала в коробку из-под обуви. Глупо, но мне хотелось его сохранить. Продавщица в магазине, не поднимая глаз от кассы, сказала «вам идёт», и это был единственный комплимент за всю осень.
– При чём тут Эльвира? – спросила я. – Давай по порядку.
– Ну что ты начинаешь. До юбилея матери две недели. У Эли после развода в шкафу одни кофты, она на себя в зеркало смотреть не может. Мать хочет, чтобы дочь сидела за столом красивая. Один вечер. Тебе жалко?
– Мне не жалко. Мне платье нужно на этот же вечер. Я на него девять суббот горбатилась.
– Вот и надень своё. Блузка с юбкой на тебе всегда солидно. Тебе пятьдесят один, Галь, не двадцать пять.
Раньше он мой возраст вслух не считал. Видимо, решил, что сейчас самое время.
– Нет, – сказала я. – Я купила его, чтобы пойти в нём на юбилей твоей матери. Я в нём и пойду.
– Из-за тряпки семью поссорить хочешь? – Он поставил кружку на комод, прямо на мою салфетку, и тут же поморщился, будто сам заметил. – Не начинай, а?
Виктору пятьдесят три, он возит продукты по области на «газели» и домой приходит с запахом дороги и чужих складов. Человек он не злой. Только привык, что в доме всё решается тем, кто громче сказал последнюю фразу.
А юбилей мы делили, как мне казалось, по-честному. Зал я взяла на себя: договор на мне, предоплата с моей карты, восемьдесят четыре тысячи. Виктор покупает матери подарок и отдаёт свою половину после аванса. Не помню уже, кто первым предложил ресторан: я или он.
Я стояла с чехлом в руках, и пальцы свело так, что пластик на плечиках хрустнул. Повесила платье обратно. Осторожно, за крючок, чтобы не помять рукав.
– Завтра Эля позвонит, поговорите по-человечески, – бросил он, уходя на кухню. Разговор, по его понятиям, закончился в его пользу. Я осталась стоять посреди спальни с пустыми руками и впервые за много лет не знала, куда их деть.
***
Назавтра я не стала ждать, пока Эльвира позвонит первой. Набрала сама, пока закипал чайник.
– Ой, да ладно тебе, Галь, – выпалила она, не поздоровавшись. – Я же верну. Витя сказал, ты не против.
– Я против. Он тебе сказал неправду.
На том конце стало тихо, слышно было только музыку из её магазина. Эльвире сорок шесть, она администратор в магазине косметики, стрижётся под мальчика и красит ногти в цвет мокрого асфальта. Не злая. Громкая, суетливая, вечно у кого-то занимает до зарплаты.
– Ну ты же понимаешь, – выдавила она наконец. – У меня выходов три года не было. А тут мать, гости, брат. Я в кофте сяду, мать расстроится. Один вечер, Галя. В субботу верну чистое.
– Платье не дам. Давай я съезжу с тобой и помогу выбрать другое.
– Ага. На какие шиши? – Она засмеялась и сразу оборвала смех. – Ладно. Потом поговорим.
Положила трубку первой. На кухне пахло подгоревшим молоком от вчерашней каши, которую я так и не отмыла с утра. Я осталась у плиты, чайник давно выключился, а я смотрела на его крышку.
Вечером позвонила Зоя Фёдоровна. Свекрови скоро семьдесят, и голос у неё до сих пор такой, что в очереди в поликлинике её пропускают без слов.
– Галя, я не к тому, но уважь старуху, – начала она без вступления. – Элечку жалко. А тебе в твоём возрасте брошь на блузку, и солидно, и людям приятно.
– Зоя Фёдоровна, я это платье сама заработала.
– Заработала, заработала. Я не к тому. Ты умная, ты поймёшь.
Трубку она положила так аккуратно, что я услышала щелчок кнопки. В нашей семье так всегда: чем мягче положена трубка, тем крепче решение.
В понедельник утром, когда я уже обувалась, Виктор вышел в коридор в одних трусах и майке, почесал затылок.
– Вечером Эля заедет, примерит. Будь дома.
Он не спрашивал. Он сообщал, как сообщают про отключение воды.
Туфли за мой счёт
Эльвира приехала в седьмом часу с коробкой «Наполеона» и в сапогах на каблуках, которые застучали по ламинату на весь коридор.
– Галь, я на минутку! – крикнула она с порога и пошла прямо к спальне, не разуваясь.
Я успела раньше. Встала в дверях спиной к шкафу и упёрлась ладонью в косяк.
– Эля, давай по порядку. Платье не дам. А вот что могу. В субботу едем вместе в ваш торговый центр, я иду с тобой, выбираем любое, и десять тысяч я добавлю от себя.
– Любое мне не надо. – Эльвира поставила торт на тумбочку. – Мне вот это. Витя показывал, как оно на тебе сидит. Я такой цвет всю жизнь хочу. Ой, да ладно тебе, Галь, ну что тебе стоит!
– Мне оно стоило всех выходных за осень.
Виктор вышел из кухни, дожёвывая.
– Вот видишь, человек просит. Ты деньги предлагаешь? Отлично. Дай Эле эти десять тысяч на причёску и туфли, а платье пусть останется. Себе потом ещё купишь, ты у нас умеешь выкрутиться.
Он только что распорядился и моими деньгами, и моим платьем, в одной фразе, и сам не заметил. Заметила я. Заметила и Эльвира: опустила глаза и принялась разглядывать свой маникюр, будто видела его впервые.
– Нет. – Я не повысила голоса. – Деньги дам, чтобы она купила себе что-то своё. Платье остаётся здесь.
– Торт хоть съедим, – бросила Эльвира, уходя на кухню в сапогах.
Чай мы пили втроём, и никто не прикоснулся к «Наполеону». Виктор смотрел в телефон. Эльвира смотрела на дверь спальни. Я смотрела на сахарницу, в которой торчала ложка с налипшими крупинками, и думала, что завтра вставать в шесть. Уходя, Эльвира уже в шапке задержалась у зеркала в прихожей.
– Я же не для себя, Галя, – обронила она моему отражению. – Для матери.
Дверь за ней хлопнула громче, чем нужно.
***
В пятницу, в обед, пока я сверяла накладные, на телефон пришло уведомление из банка. Виктор перевёл с дополнительной карты, которую я выписала ему на мой счёт «для продуктов», шестнадцать тысяч. Получатель: Эльвира К. В поле назначения он вписал сам: «на туфли и парикмахера».
Свою половину за зал, сорок две тысячи, он обещал в первую пятницу. Потом во вторую. Мне он отдавал обещания. Эльвире отдавал мои деньги. Хорошо, пусть наши: счёт мой, карта у него.
Вечером я нашла его во дворе. Он сидел в кабине «газели» с выключенным светом и доедал булку с маком.
Забралась на пассажирское место, захлопнула дверь.
– Ты перевёл Эльвире с моего счёта. А мне свою долю за зал не перевёл. Вторая пятница, Витя.
– После аванса. Я же сказал. – Он положил булку на приборную панель. – Ты что, считаешь?
– Считаю. Я кладовщица, я всё считаю.
На приборной панели у него стояла пластмассовая собачка с качающейся головой, подарок племянника с прошлого лета. Собачка кивала сама по себе. Виктор молчал, и я решила, что сейчас начнётся привычное «не начинай». Но он заговорил не со мной, а с лобовым стеклом, и голос у него сел на середине фразы.
– Мать семьдесят лет. Я у неё один сын. Она нас с Элей одна тянула, ночами подъезды мыла. Я не хочу, чтобы она сидела за столом, смотрела на дочь в кофте и вздыхала. Не хочу, Галь. Я потом не смогу ей это объяснить.
Мне захотелось положить руку ему на колено. Я не положила. Вспомнила другое: в наш первый год она приезжала на электричке с мешком картошки и ни разу не вошла в квартиру без звонка в дверь. Это тоже было, и выкинуть этого из головы я не могла.
– Хорошо. – Я повернулась к нему. – Тогда так. Эльвире я помогу деньгами, как говорила. Платье остаётся у меня. А свою половину за зал ты возвращаешь мне до среды. В среду до пяти вечера мне вернут предоплату целиком, если я откажусь от банкета. Позже не вернут ничего. Я читала договор. Я не угрожаю, я говорю, как есть.
– Ты мне условия ставишь? – Он повернулся ко мне всем корпусом, и кабина качнулась. – На мать? Не начинай.
– Я ставлю условия на свою предоплату.
Он ничего не ответил. Булка так и осталась лежать на панели, и я вышла, не оглядываясь.
В половине двенадцатого ночи его телефон засветился на кухонном столе, пока я наливала себе воды. Я не лезла. Экран сам показал начало сообщения: «Эля: Ну что, берём в среду?» Остальное обрезалось.
Что именно берём, я не поняла. Спросить было некого: Виктор спал, отвернувшись к стене, с раскрытым ртом. Я выпила воду и пошла проверить шкаф. Платье висело на месте, и рукав лежал так, как я его оставила.
Пустая вешалка
К среде от Виктора не пришло ни перевода, ни слова. Он ночевал дома, говорил про погоду и про то, что «газель» пора поставить на мойку. Про платье не заговаривал вовсе.
В среду нашу смену отпустили в три: пересчёт закончили раньше, чем рассчитывали. К половине четвёртого я открыла дверь квартиры и сразу прошла в спальню.
На дверце шкафа висела пустая вешалка. Чехол лежал на кровати, сложенный пополам, как складывают то, что больше не нужно.
Он забрал платье. Пока я была на смене, взял его из шкафа и увёз сестре. Своими руками.
Виктор ответил с третьего гудка, за спиной у него гудела трасса.
– Отвёз Эле, – сказал он, не дожидаясь вопроса. – Ей на примерку и к парикмахеру, чтобы волосы под цвет. В субботу после юбилея привезёт чистое. Не истери, Галь.
– Ты взял его из шкафа без меня.
– Я взял вещь у себя дома. Ну что ты начинаешь!
– Это не твоя вещь, Витя. Я за неё заплатила сама.
Он положил трубку, не дослушав. Эльвира, наоборот, взяла сразу, значит, ждала.
– Галь, только не заводись. Витя сказал, ты в последний момент разрешила.
– Я ничего не разрешала. Привези платье сегодня.
– Не могу, я у парикмахера, голова в фольге. В субботу вечером верну. Я его даже не надену раньше, только на примерку.
Я сидела на краю кровати с телефоном в руке, когда он зазвонил снова. Зоя Фёдоровна.
– Галя, ты не серчай, но Эльвира в нём как артистка. Цвет морской волны, воротничок лодочкой, рукава длинные, как ей надо. Я говорю: на тебе как шито.
Я никогда не показывала ей платье и не описывала его по телефону. Про воротник лодочкой знал один человек в нашей семье.
– Зоя Фёдоровна, вы его видели?
– Ну, Витя карточку показывал.
– Когда?
– Так когда ты купила. Он тебя в коридоре снял, ты ещё смеялась. Мы с Элей сразу решили: Элечке пойдёт, Галя себе ещё купит. Я не к тому, Галя, я человек простой, что на уме, то и говорю.
Вспомнила тот вечер. Он правда щёлкнул меня в коридоре, я смеялась, он сказал: «На память». Решили они всё в тот день, когда я принесла платье домой. А мне объявили спустя полторы недели, как приказ по смене: «тебе и блузка сойдёт».
Я положила телефон на покрывало и посчитала, потому что считать я умею. Все эти субботы на складе. Платье на чужих плечах. Тридцать одна тысяча, за которые Эльвира не заплатила и не заплатит. Предоплата за зал, из которой муж не вернул ни рубля. Шестнадцать тысяч, ушедших на туфли и парикмахера. И одиннадцать дней, которые я потратила на то, чтобы по-хорошему.
***
Срок до среды я назначила не из слабости. До конца рабочего дня зала мне вернули бы всё целиком, а позже не вернули бы ничего, и всё это время я давала Виктору шанс прийти ко мне самому. Он не пришёл.
В четверть пятого я уже ехала в автобусе. На соседнем сиденье мужчина держал на коленях целый арбуз в сетке, в ноябре, и бережно, как младенца. На складе у нас живёт кошка Дуся: кладовщицы носят ей сосиски, а она их презирает и ест только сырую печёнку. Впрочем, не о том.
Я думала про Зою Фёдоровну. Когда умерла моя мама, она приехала на следующий день с кастрюлей борща и две недели подряд ставила кастрюлю на мою плиту. Ничего не говорила. Заходила, меняла, уходила. Ей скоро круглая дата. Зал, цветы, торт, тётки из района в лучших блузках. Вдруг я неправа? Вдруг старуха просто хочет посидеть за красивым столом один раз в жизни, а я из-за тряпки?
Не из-за тряпки. Но голос в голове повторял именно это, и повторял чужим голосом, голосом Виктора.
Я достала телефон и позвонила Нине. Нине пятьдесят восемь, мы сидим на соседних стеллажах уже третий десяток лет.
– Нин, я еду отказываться от банкета.
– Дело твоё, но юбиляру-то за что? – Она помолчала. – Хотя нет, стой. Ты ему срок давала?
– До сегодняшнего вечера.
– Дело твоё, но по-хорошему ты уже отходила. Он шанс получил. А ты ждёшь, что он тебя за это уважать начнёт? Он тебя за это удобной считает.
Нина повесила трубку, потому что у неё поехала тележка с плиткой, и я осталась с этой фразой, как с жвачкой, прилипшей к подошве: не отдерёшь и не забудешь.
Автобус остановился. Через дорогу горела вывеска «Берег». На башенных часах над банком было двадцать минут пятого, а до пяти оставалось сорок.
Бумага с моей подписью
В кабинете администратора пахло чужими сладкими духами, а на подоконнике стоял пустой аквариум с одной пластмассовой рыбкой на дне. Администратору было лет двадцать восемь, звали её Регина.
– Я хочу отказаться от банкета на субботу. – Я положила на стол паспорт и свой экземпляр договора. – Договор на мне, предоплата с моей карты.
– Минуточку, уточню. – Регина открыла папку, нашла листы с моей подписью. – Да, всё так. Отказаться можете только вы. Но контактное лицо у нас записано второе: Виктор Николаевич. По регламенту я обязана ему позвонить.
– Звоните.
– Вы уверены? Гостей оповещать придётся самим. И возврат полный только сегодня, до закрытия. Завтра сгорит.
– Я знаю. Я читала.
Она подвинула мне заявление на отказ от услуг. Строчки в нём были короткие, ручка на цепочке царапала бумагу. Я написала то, что требовалось: договор, дата, реквизиты карты, просьба вернуть предоплату на неё же. Под последней строкой расписалась. Подпись получилась такая же, как всегда.
Регина поставила штамп. Штамп гулко стукнул по столу.
– Деньги придут до конца следующей недели, – ответила она. – Банкет считается отменённым. Сочувствую вам. И им, наверное.
На улице шёл мокрый снег. Телефон звонил уже на крыльце: Виктор. Потом снова. Потом ещё раз. Я шла к остановке и смотрела, как экран гаснет и загорается, гаснет и загорается. Не ответила ни разу.
Домой он пришёл в половине седьмого. Я стояла у раковины и мыла чашку, которую уже вымыла.
Виктор остановился в дверях кухни. Куртку не снял, ключи так и держал в кулаке, и они звякали сами по себе.
– Мне звонили из зала. Ты отказалась.
– Забрала свою предоплату. Договор на мне, карта моя.
– Мать плачет, – сказал он. Голос у него поехал вверх и сорвался. – Я только от неё. Она сидит в халате с цветами и говорит, что люди уже ответили на приглашения. Куда я теперь восемь тёток дену? В её двушку?
– Я давала тебе срок до среды. Среда.
– Из-за платья?
– Из-за платья. Из-за того, что ты решил, кому его носить, в тот самый день, когда я принесла его домой. И сфотографировал меня на память, чтобы показать сестре, как оно сидит.
Он открыл рот и закрыл. Сел на табуретку у двери, не снимая обуви, и принялся тереть ладонью лоб, пока там не осталась красная полоса.
– Я хотел, чтобы всё было красиво, – выговорил он наконец. – Для матери.
– Для матери, – согласилась я. – За мой счёт и за моей спиной.
Он ушёл в комнату и хлопнул дверью. Через минуту открыл и крикнул, что я могла сказать раньше. Я ответила, что говорила в первый же день.
Эльвира позвонила в дверь в девятом часу, когда на лестнице уже сработал свет. Платье она принесла в пакете из химчистки, ровно разглаженное. Протянула мне, не переступая порога.
– На. Я его только на примерку надевала. Волосы под цвет красила, как дура. – Она моргнула, и тушь расползлась в уголках. – Ты хоть понимаешь, что это был бы мой первый выход за три года? Мама бы на меня посмотрела и хоть раз не вздохнула.
– Понимаю, Эля. Поэтому и предлагала поехать выбрать другое.
– Лучше бы ты отдала.
Она развернулась и пошла вниз по лестнице. Каблуки считали ступени, пока лифт не открылся и не закрыл звуки.
Платье я убрала в свой чехол, так и лежавший на кровати, и повесила на дверцу шкафа. Рукав пах чужими духами, сладкими, ванильными. Стирать я не стала. Чай не заварила. В ту ночь Виктор лёг на диване в комнате, а утром его там уже не было.
***
В ту же субботу, в тот самый час, на который был назначен банкет, я сидела у себя на кухне. Телефон лежал экраном вниз.
Виктор с четверга жил у матери, на раскладушке между шкафом и телевизором. Юбилей отметили у неё дома, в двушке, за сдвинутыми столами. Салаты он резал сам. Мне он написал одно сообщение: «Отметили у матери. Спасибо». Что стоит за этим «спасибо», я разбирать не стала.
Эльвира заблокировала меня везде, где только можно. Деньги за зал мне вернули до рубля, на карту, в понедельник.
В пятницу мне позвонила кондитерская и спросила, когда заберут торт для юбиляра. Я сказала, что они ошиблись номером. Кто в итоге его забрал, не знаю.
Зоя Фёдоровна позвонила один раз, в пятницу вечером.
– Цирк из-за тряпки устроила, – сказала она. – Люди в рестораны собирались, а я им из кастрюль накладываю.
Больше она не звонила.
Платье висит на дверце шкафа, там же, где висело. В субботу вечером я надела его и просидела в нём на кухне до одиннадцати. Сидело оно хорошо. Воротник лодочкой сам удерживал плечи.
«Могла подарить и больше», — сказала золовка на свадьбе. Я попросила тамоду назвать плательщика.